Бывает и хуже? Том 11 - Игорь Алмазов

И об этом я тоже догадывался и сам. Начинались весёлые деньки.

Я дошёл до Кречетова, и доложил о новых сведениях уже ему. Главврач выслушал молча.

— Диоксины. Я слышал про них ровно один раз в жизни, — сказал Павел Викторович. — Читал про Севезо, Италию, семьдесят шестой год. На химическом заводе рвануло, облако накрыло городок. Через несколько дней у детей пошли поражения кожи. Хлоракне. А потом эту зону закрыли на годы. Снимали верхний слой почвы бульдозерами и хоронили в бетоне.

— Ну вот, — сказал я. — А у нас никто ничего не закрывал.

Кречетов встал и прошёлся по кабинету.

— Теперь понятно, почему на вас набросились так яростно. Я всё воскресенье об этом думал и не мог понять. Александр Александрович, я вам честно скажу. Мне сейчас страшно.

Такого я от него ещё не слышал.

— Павел Викторович, вы не обязаны меня в этом поддерживать, — сказал я. — Это моё дело, мне с ним и разбираться.

— Об этом не может быть и речи, — отрезал он. — Я буду с вами до конца. Мне страшно не за себя. А за город, где я теперь живу.

Если бы на его месте по-прежнему был Власов, не могу даже представить, чем бы всё это закончилось. Скорее всего, он был бы в доле с заводом.

Как же нам повезло с новым главврачом.

По поводу Власова из свежих новостей я слышал, что его, наконец, посадили. И сидеть ему теперь предстояло долго.

— Завод построили недавно, так что ущерб окружающей среде не должен быть большим, — сказал я. — Но пока что мы даже не можем начать профилактические осмотры. Нельзя поднимать шум до официального заключения.

— Да, — кивнул Кречетов. — Но неофициально с терапевтами можете начать разговаривать. Чтобы были начеку.

Я и сам собирался так сделать.

— Мы защитим Аткарск, — сказал я.

Кречетов спокойно кивнул.

Я вернулся в свой кабинет, и там меня ждал Ренгачёв. Он вышел с больничного, и выглядел полным сил.

— Саня, я так больше не могу! — заявил он.

Начинается.

— Ну что на этот раз?

— Розов переделал расписание, — сказал Женя. — Моё расписание. Саня, у меня на завтра двадцать шесть человек записано. У меня в лучшие дни было четырнадцать.

Двадцать шесть — это перебор. Тут даже спорить не о чем.

— Он тебе объяснил зачем?

— Он мне ничего не объяснял.

— Сейчас разберёмся.

Я попросил Лену найти Розова. Он пришёл через четыре минуты, в своём неизменном безупречном халате и с прилизанными волосами.

— Александр Александрович. Евгений Сергеевич, — он сел, аккуратно положив папку на колени. — Я догадываюсь, о чём разговор. И готов всё объяснить.

Ренгачёв закатил глаза.

— Слушаю, — сказал я.

— Пока Евгений Сергеевич болел, я вёл его пациентов, — начал Розов. — За неделю я увидел структуру потока. Половина записей — это контроль после пломбирования, три минуты работы. Они занимают полный слот в двадцать минут.

— Дальше.

— Я развёл потоки. Короткие визиты поставил блоком с утра, по восемь минут. Длинные после одиннадцати. Формально людей в списке стало больше, но по времени нагрузка та же самая. Даже меньше на сорок минут.

Он протянул мне лист с расчётами. Я всё перепроверил.

— Женя, посмотри.

Ренгачёв взял лист, пробежал глазами и нахмурился ещё сильнее.

— Складно, — признал он. — Только ты, Лев Эдуардович, одну вещь не посчитал.

— Какую?

— Что живой человек не автомат, — Женя вернул лист. — Твои восемь минут — это если пациент зашёл, сел, открыл рот и молчит. А он сначала расскажет, как у него внук в армию пошёл. Потом спросит, можно ли ему семечки жевать.

— Это можно регламентировать.

— Ты бабу Нюру собрался регламентировать? — хмыкнул Ренгачёв.

Я поднял руку.

— Стоп. Оба правы, и оба неправы. Лев Эдуардович, расчёт хороший, я серьёзно. Но вы сделали его без человека, которого он касается.

Розов чуть покраснел.

— Евгений Сергеевич болел. Я не мог с ним посоветоваться.

— Могли подождать неделю, — сказал я. — Ничего бы не рухнуло.

— А ещё ты моих пациентов к себе перетащил, — вставил Женя. — Мне регистратура сказала. Четверо перезаписались на тебя.

— Я никого не перетаскивал. — Розов выпрямился. — Они сами просили. Я не могу отказать человеку, который просит записать его ко мне.

— Они сами, ага.

— Женя, — я посмотрел на него. — Он не врёт. Если человек просит — регистратура записывает. Розов тут ни при чём.

Ренгачёв засопел, но промолчал.

— Теперь решение, — сказал я. — Расписание — зона ответственности того врача, чьё это расписание. Никаких правок без его ведома. Никогда. Лев Эдуардович, это понятно?

— Понятно, — кивнул Розов.

— Так что Ренгачёв пусть ведёт приём по старому графику. А с этими вот нововведениями сядьте и поговорите спокойно в коллективе.

Стоматологи понуро кивнули. А в кабинет неожиданно зашёл Измайлов, третий стоматолог.

У меня тут стоматологический консилиум?

— Александр Александрович, есть минута?

— Есть, — кивнул я.

— Я тут статистику поднял за полгода, — он протянул мне листы. — Мне кажется, или у меня что-то не то с цифрами?

— Что вас смутило?

— Стоматиты и гингивиты, — сказал Измайлов. — Общая цифра по району выросла. И пятна на зубах, флюороз…

Ренгачёв заглянул через плечо.

— Я тоже это замечал, — сказал он.

Слизистая полости рта обновляется быстро. Это первая ткань, которая отзывается на хроническую интоксикацию и на падение местного иммунитета. Стоматологи иногда видят проблему раньше терапевтов.

— Сделайте мне подробную сводку, — сказал я. — Пока что не берусь говорить о причинах, но вероятна связь с экологической ситуацией.

— Это связано с заводом, — сразу же понял Измайлов. — Я так и думал. Всё будет.

Они с Розовым вышли, а Ренгачёв ненадолго задержался.

— Личный вопрос? — хмыкнул я.

— Да, — кивнул Женя. — Вика, оказывается, любит экстремальный спорт. Она в субботу мне заявила, что в августе едет в Саратов прыгать с парашютом. С инструктором, в тандеме. И меня зовёт.

Что-то модно, например завод. Что-то вышло из моды, например Бородин. А что-то вечно, например личные проблемы у моих друзей.

— А ты?