Андрей Стерхов - Последний рубеж

Грин, заметно ободрившись, доложил:

– Как только узнал, что вы прибыли, тотчас послал за ним курьера.

– Отлично! – похвалил Харднетт.

– Думаю, минут через пятнадцать – двадцать доставят, – прикинул Грин, взглянув на часы.

– Ну раз так, подождем, – кивнул полковник и предупредил: – Кстати, мне еще понадобится телекодовый канал со Станцией. Не надолго. Минуты на две.

– Могу прямо сейчас организовать.

– Подожди. Я, майор, сорок шесть часов назад еще в штаб-квартире на Ритме сидел. Дай очухаться.

Харднетт устало откинулся на спинку кресла и, сбросив сандалии, с удовольствием вытянул ноги. Его взгляд упал на портрет Альфонса Алли – действующего президента Большой Земли. Вернее, не на сам портрет, а на подпись под ним. Портрет висел как раз типовой. Тот самый, где президент напоминал состарившуюся проститутку: подкрашенные губы, подведенные глаза, румяна на обвисших щеках. А вот подпись вывели здесь необычную. Не первые две строки гимна Федерации: «Куда бы я ни шел, Большая Земля везде. Я буду, как ты. Ты будешь, как он: Мы будем, как все», а цитату из инаугурационной речи.

Почему-то.

«Мы стремимся придать миру свою форму, а не просто ждем, когда он сформирует нас. Мы хотим изменить события к лучшему, а не зависеть от их милости», – прочитал Харднетт и подумал, что, двигаясь по этому пути, не стоит забывать что иногда лучшее – враг хорошего. О-хо-хо и э-хе-хе…

Грин тем временем отошел к окну и, взявшись за рукоять жалюзи, спросил:

– Открыть?

– Ни в коем разе, майор, – взмолился полковник. – Утомило это чертово светило. Голова, что тот пирог яблочный, только-только вынутый из печи.

– Да, Рригель – солнце дрянней некуда, – посетовал Грин и глянул в щель жалюзи на площадь. – Просто подумал, что вы захотите взглянуть на парад.

– Уволь. А что, еще сверкают аксельбантами и бьют в литавры?

– Бьют и сверкают.

– Чего это они раздухарились?

– Давно на муллватов зуб точат. Хотят на их землях порядок навести. Конституционный. А тут такой повод отменный.

– Ты об украденном раймондии?

– Ну да. О раймондии.

– Объясни-ка, майор, как они о нападении пронюхали? – поинтересовался Харднетт.

Грин пожал плечами:

– Это секрет Полишинеля. – И, наткнувшись на недоуменный взгляд Харднетта, объяснил: – Дело в том, что немало местных подвизается на прииске в качестве разнорабочих. А там сейчас только и разговоров о пропавшем конвое. Каждая собака в курсе.

– И местные власти на сто процентов уверены, что это муллваты напали на конвой? – уточнил полковник.

Грин пожал плечами:

– Округ Амве, где все случилось, территория муллватов. Даже если муллваты ни в чем не виновны, все одно их сделают козлами отпущения.

– Выходит, аррагейцы мечтают о маленькой победоносной карательной экспедиции?

– Вот именно.

Харднетт пожевал закрашенными зубами искусственную нижнюю губу и огорченно сказал:

– Некстати все это. Я ведь и сам в Айверройок собираюсь. Помешают мне эти боевые слоны в посудной лавке.

– Тогда вам, господин полковник, стоит поторопиться. Они выступают сразу после парада.

– Надавить нельзя, чтобы переиграли?

– В данном конкретном случае – бесполезно.

– Что, настолько воинственны? – спросил Харднетт.

– Как и все люди, – ответил Грин и, продолжая глядеть на происходящее за окном, рассеянно пробормотал себе под нос: – Мы все безумно одинаковы.

Пробормотал тихо, но полковник услышал и обыграл:

– И одинаково безумны.

– Это точно, – встретив неожиданную поддержку, оживился майор. – Хлебом нас не корми, дай поиграть мускулами и побряцать оружием. И правители наши нам под стать. Обожают металл.

– Имеешь в виду звонкий? – Харднетт потер большим пальцем об указательный.

И услышал в ответ:

– И звонкий и глухой. Я говорю об их любимых игрушках: железных когортах, медных трубах, латунных кокардах и цинковых гробах.

– Ах, ты вот о чем. Ну да, так и есть – когорты и гробы.

Спорить глупо.

– Так есть, так было и так будет.

Грин произнес эту пессимистическую сентенцию с немалой печалью в голосе.

«Постоянное общение с работниками Министерства внешних сношений, поголовно зараженными вирусом прогрессистского мессианства, на пользу агентам Отдела внешнего мониторинга никогда не шло, – глядя на стоящего у окна майора, тут же подумал Харднетт. – Этот круг общения размягчает внутренний стержень и разжижает мозги. Любому. А тут и сам парень из гуманистического выводка. Тяжелый случай».

– Сколько тебе, майор, до ротации? – спросил он как бы между прочим.

«Между прочим» вышло не слишком удачно. Грин, уловив в голосе полковника подвох, оставил в покое жалюзи и резко обернулся.

– Полгода, – сказал он. – А что?

– Да ничего. – Харднетт отвел взгляд и, меняя тему, произнес: – Сейчас с Колеи на вертушке добирался, сон видел.

Грин и тут насторожился:

– Сон?

– Ну да, сон, сновидение. – Харднетт оттянул маску в районе правого глаза, просунул палец и почесал перемазанную в клейкой массе бровь. – И там, в сновидении, так было. Выхожу я, значит, из дома, ныряю под арку и иду вверх по улице. Понятное дело, что непонятно куда. Сон же. Во сне никогда не понять, куда идешь. Но, тем не менее, иду. Иду, иду, иду… И вдруг понимаю, что вокруг что-то не так. Вроде все как всегда, но все же что-то не так. Через какое-то время вдруг врубаюсь, что именно: все прохожие, все до единого, идут задом наперед. Ну, то есть, все спиной вперед шагают. Будто так и надо. – Полковник встал из кресла и прошелся по кабинету туда-сюда спиной вперед. – Вот так вот они все ходили. Кстати, приятно босиком ходить по холодному паркету. Не желаешь, майор, попробовать?

Грин покачал головой – нет, и Харднетт продолжил:

– Ну так вот. Я сначала там, во сне, подумал, что они все вместе решили подшутить надо мной. Но потом соображаю: нет, шалишь, быть не может такого. Все понурые, с постными мордами, спешат куда-то по делам – какие тут могут быть приколы? И потом, два-три человека – куда ни шло, но чтобы весь город участвовал в розыгрыше – ну нет! И главное, у всех так это ловко получается, спиной вперед ходить, будто они только так от рождения и ходили всегда. И стало мне тут, признаться, не по себе. Особенно неприятны были взгляды тех, кто шагал чуть впереди. Идут и смотрят. Идут и смотрят… как на сумасшедшего. Очень, доложу тебе, майор, неприятно это. Вот такой вот сон.

Грин выслушал Харднетта, ни разу не перебив. Только по окончании рассказа спросил:

– К чему это?

– К чему сон? – Полковник пожал плечами. – Ну не знаю, честно говоря. Я еще его не анализировал. Хотя и чувствую по ряду признаков, что вещий.