Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев
Она прищурилась, стараясь вглядеться внимательнее, но фигура тенью слилась с камнем, растворилась в утренней мгле, и невозможно было понять, был ли там кто-нибудь в самом деле или это лишь память, слишком живая и упрямая, придала случайному силуэту знакомые очертания.
В этот момент за её спиной послышались шаги — негромкие, уверенные, чуть смазанные работой двигателя. Не успела она обернуться, как на плечи ей легла тяжёлая лётная куртка, ещё хранившая чужое тепло, терпкий запах кожи, машинного масла и табака.
— Свежо, простудитесь, — сказал капитан.
Василиса вздрогнула от неожиданности, придержала ворот куртки у горла и обернулась.
Офицер стоял совсем близко. В рассветных лучах лицо его казалось ещё строже, чем накануне: крупные, отчётливые черты, усталые глаза человека, давно привыкшего отвечать не только за себя, но и за других, тёмная морская форма, сменившая вчерашнюю полевую, сидела просто и безупречно. Однако в том, как он смотрел на неё, не было ни начальственной сухости, ни навязчивого участия — только спокойная внимательность.
— Благодарю вас, — тихо сказала Василиса. — Это уже становится привычкой.
Он чуть кивнул, принимая её благодарность и встал рядом, облокотившись на поручень. Некоторое время они молчали.
Море впереди светлело с каждой минутой. За кормой оставался город, уже тронутый солнцем, впереди лежала ровная, ультрамариновая пустыня, пока холодная и спокойная, но готовая в любой момент проснуться и взорваться бешеным танцем прозрачного ветра и волн цвета индиго, отороченных белой пеной. Где-то на верхней палубе звякнул металл, донёсся окрик боцмана, простучали быстрые шаги матроса. Наконец, капитан произнёс, глядя на удаляющийся берег:
— А вы, стало быть, та самая медсестра?
— В каком смысле «та самая»?
— Я наслышан про чудесное спасение с санитарного корабля «Портюгаль» после его торпедирования и теперь понимаю, что у вас к немецким подводникам свои счёты.
Он сказал это без нажима, даже без любопытства — как человек, который многое уже знает об этом, но отмечает про себя каждую необычную мелочь. И всё же Василиса почувствовала, как под тяжёлой курткой у неё сразу напряглись плечи. Она не готова обсуждать чужую для неё трагедию — фальшь невозможно скрыть. Нет, уж лучше перевести разговор в другое русло, намекнув, что тема кораблекрушения — табу. Она зябко запахнула куртку и ответила не сразу.
— А вы, значит, и есть тот самый легендарный Иван Иванович Стаховский, основатель и начальник всей военно-морской авиации на Чёрном море? (*)
В голосе её звучал вызов, но не злой; скорее это была попытка укрыться за шутливой почтительностью, не дав собеседнику коснуться истории полулегальной жизни княжны, документами которой Василиса сейчас пользовалась.
Стаховский повернул к ней голову, и в уголках его глаз мелькнула едва заметная улыбка.
— Легендарный? Это, должно быть, кто-то из моих недоброжелателей постарался, — сказал он. — Они любят наделять человека такими достоинствами, каких у него сроду не было.
— Стало быть, не основатель? — спросила Василиса.
— И даже не начальник, к вашему разочарованию, — ответил он. — Хотя, признаюсь, звучит заманчиво. Но есть великий князь Александр Михайлович. Хотя… я бы, пожалуй, не отказался…
— Ибо плох тот солдат, в ранце которого не лежит генеральский жезл? — закончила за капитана Стрешнева.
Он впервые за всё утро улыбнулся по-настоящему — слова Наполеона Бонапарта были Стаховскому известны и близки.
— Значит, слава о вас преувеличена? — Василиса решила не выпускать инициативу в разговоре.
— Безмерно. Как водится с любой славой. Особенно морской. Стоит человеку дважды выйти в туман, не налетев на мель — и из него делают Нельсона.
— Как вам угодно, — пожала плечами Василиса. — Но о вас говорили как о человеке, который умеет избегать нежелательных сюрпризов.
— Вот это уже опаснее, — заметил он. — Если о человеке слишком много говорят, значит, либо он наделал глупостей, либо ему скоро предстоит их наделать.
Она посмотрела на него искоса.
— А вы всегда отвечаете шуткой, когда вас хвалят?
— Нет. Иногда молчанием. Но молчание собеседники нередко принимают за согласие, а это ещё хуже.
Василиса чуть подтянула ворот куртки. Тепло от неё стало постепенно расходиться по всему телу, и вместе с этим уходила прежняя скованность. Стаховский говорил легко, но за этой лёгкостью скрывался человек настороженный, привыкший прятать и усталость, и раздражение и, возможно, многое другое. Но его сдержанность не отпугивала, а, напротив, вызывала доверие.
— И всё же, — сказала она, — о вас говорят как о человеке, которому верят.
Он помедлил с ответом.
— В морской авиации, сударыня, верят тому, кто не дрогнет и не отвернёт в нужную минуту, — проговорил он наконец.
— А вы не дрогнете?
Он посмотрел на Стрешневу прямо, глаза в глаза. Ветер шевельнул пряди волос. Коротко ударила в борт солёная волна.
— Я лишён такой роскоши, — коротко ответил Стаховский. — В сухопутных войсках говорят: «Нас послали», а на море — «нас повели» — чувствуете разницу? Так вот у того, кто ведёт, права отвернуть нет вообще.
Ответ был прост, без всякой красивости. Василиса опустила глаза. Ей вдруг стало неловко за форменный допрос, который она тут учинила, находясь на корабле в положении «зайца».
— Простите, — извинилась она. — это было неуместно.
— Отчего же? — возразил Стаховский. — Иногда самые неуместные вопросы бывают самыми точными.
Он хотел добавить что-то ещё, но в эту минуту с верхнего мостика раздался торопливый оклик:
— Ваше превосходительство! В рубку, пожалуйста! Капитан просит немедленно!
Стаховский выпрямился; вся мягкость, допущенная им в эти минуты доверительного разговора, исчезла, уступив место привычной собранности. Он обернулся на голос, затем вновь взглянул на Василису.
— Прошу извинить, — добавил он. — Служба не любит светских бесед.
— Конечно, — кивнула Василиса. — Я их тоже не жалую.
Он слегка коснулся пальцами козырька, почти по-военному, но в этом жесте было и нечто личное, как будто он не прощался, но обещал вернуться к прерванному разговору. Потом повернулся и пошёл к трапу — быстро, легко, как человек, для которого палуба корабля была столь же естественной почвой, как для других сухая земля.
Василиса осталась у