Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

* * *

Повесть про другую, абсолютно реальную героическую женщину, разведчика во время Первой Мировой войны, Анну Ревельскую, я включил в третью книгу «Эпохи перемен» — 1917. https://author.today/work/173639 — в отличие от реальной истории, наш попаданец спасёт её от гибели… А начиналась история Анны вот так:

В приемной адмирала Новицкого царила почти монастырская тишина, и каждый звук, будь то шаги, тикание часов или шелест бумаги, раздавался гулко и сочно, будто усиленный электронными спецэффектами. Толстые стены старинного особняка сохраняли прохладу, и Даниил радостно вздохнул полной грудью, выплёскивая из лёгких полуденный зной, царивший на улице и впуская в себя густой замес из запахов дорогой мастики, старой бумаги и едва уловимого аромата крепкого табака.

У массивных дверей, обитых кожей, за дубовым столом, покрытым привычным зелёным сукном, восседал адъютант — подтянутый лейтенант с идеально выбритым подбородком, прямой спиной, глазами холодными, как осенняя вода, и лицом настолько бледным и бесстрастным, что оно казалось частью дворцовой лепки. Перебирая папки с самыми разнообразными грифами: «весьма нужное», «секретное», «в собственные руки», «конфиденциально», «строго конфиденциально», — он лишь изредка поглядывал на массивные напольные часы, чей мерный ход подчёркивал гнетущую тишину приёмной.

Отметки, оставляемые на правой стороне документов единообразным каллиграфическим почерком, подчёркивали серьёзность и важность человека, занимающегося совсем не престижной бумажной работой. Мундир на адъютанте сидел безупречно, движения его были выверены и строги, внешний вид преисполнен невыразимого величия, которое присуще швейцарам и секретарям важных персон. Когда Мирский переступил порог, офицер лишь на мгновение поднял взгляд.

— По какому вопросу? — осведомился он сухо и церемонно, словно каждое слово стоило казённых денег.

— Мичман Граф. Прошу разрешения на аудиенцию по делу о личном участии в походе первого авиаотряда гидропланов, — четко доложил Даниил, стараясь сохранять невозмутимость и невольно копируя выражение лица адъютанта.

Лейтенант ничего не ответил. Он лишь кивнул, бесшумно, точно тень, поднялся со своего места и исчез за тяжёлой дверью, на которой зиял след от снятой таблички, очевидно бывшего начальника порта.

Оставшись один, Мирский подошёл к окну выходящему на залив. Оно было настолько высокое, что в проём мог бы легко въехать, не пригибаясь, кавалерист на лошади. Отсюда, с господствующей высоты, севастопольский рейд лежал как на ладони. Главная база Черноморского флота жила лихорадочной, напряжённой жизнью. Как неутомимые жуки-плавунцы по лазурной глади залива скользили катера, угольщики и танкеры. На рейде Южной бухты теснились серые стальные тела линкоров, ощетинившиеся исполинскими орудийными стволами. Из-за тяжёлых тёмных бортов морских великанов выступали лисьи носы крейсеров и эсминцев, лёгких и стремительных даже в покое.

Летний день медленно клонился к вечеру, и море нежилось в мягком золоте заката, словно кошка, забравшаяся в глиняную чашу Южной бухты, наполненную светом, ветром и терпким эклектичным духом морской гавани. Солнце, коснувшееся края горизонта, опускалось величаво и неторопливо; его янтарные лучи разливались по воде, вытягиваясь в длинную дрожащую дорожку, будто водная гладь желала удержать огонь уходящего дня или хотя бы бережно сохранить его отблеск.

Над бухтой стелилась тонкая трепетная дымка перегретого воздуха, мягкая и прозрачная, как вуаль, в которой растворялись очертания дальнего берега. Где-то там вдали угадывались береговые приземистые бастионы, строгие линии пристаней, тёмные ломаные контуры складов, зевы доков и огни маяков, зажигающиеся один за другим, не дождавшись сумерек.

Глядя на живую историческую картину 1916 года — поэтичную, строгую, удивительно органично совмещающую величавую монументальность и деловую суету, Мирский ощутил непреодолимое желание сделать панорамный снимок на память. Аутентично ведь! Он уже вытащил айфон и торопливо разблокировал его, как дверь за спиной скрипнула и адъютант возник так же внезапно, как и исчез. Лейтенант покосился на странный предмет в руке мичмана, однако не стал задавать вопроса, а коротко кивнул и распахнул дверь.

— Адмирал примет вас. Проходите.

Торопливо сунув смартфон в карман, Мирский прошмыгнул в кабинет, чувствуя спиной тяжёлый взгляд офисного клерка.

Павел Иванович сидел за огромным столом, заваленным инженерными схемами, картами и огромным количеством бумаг. Создавалось впечатление, что Новицкий раскладывает пасьянс из гигантских игральных карт и комбинация категорически не сходится. Адмиральский китель был расстёгнут у горла, что для всегдашнего педанта означало крайнюю степень раздражения. Он не писал, а буквально вгрызался в бумагу, и кончик стального пера со скрипом рвал волокна.

— Ваше высокопревосходительство, разрешите обратиться! — Мирский вытянулся во фрунт, как его учили армейские консультанты на съёмках исторических кинокартин. — Прошу вашего разрешения на выход в открытое море вместе с первым авиаотрядом гидропланов.

— Гидропланы? Открытое море? — голос Новицкого прозвучал неожиданно резко. Он отшвырнул перо. Оно покатилось по столу, оставляя чернильные кляксы на картах минных заграждений. Адмирал поднял взгляд, и мичману показалось, что на него плеснули ледяной водой.

— Ещё один воздухоплаватель, — произнёс он брезгливо, словно речь шла о чём-то неприличном