Так себе рабыня - Яна Каляева

Глава 5

Моя жизнь переходит в пассивный залог

Никогда прежде моя жизнь не сводилась в такой степени к пассивному залогу, да еще во множественном числе. Нас отвезли, нас держали взаперти в кузове, нас покормили, нам выдали серые армейские одеяла… Такими словами теперь описывалось все, что происходило со мной.

Надсмотрщиков я насчитала троих, они все были одеты на фомитский манер, закрывали лица тканью и сверх необходимого в контакт с товаром не вступали. Вооружены "татариновыми' — это творение великого российского инженера в Африке очень уважают за безотказность и простоту в эксплуатации, этот автомат даже на гербе одной из местных стран присутствует. Вообще Россия многое дает Тверди… но Африка из всего многообразия позаимствовала именно "татаринова'.

Откуда происходят наши похитители, я установить не смогла — недостаточно знаю местную специфику. Команды они отдавали когда на авалонском, когда на нуэво латино — оба языка явно не были для них родными — а иногда переходили на гортанное местное наречие, но всегда сопровождали свои нехитрые указания жестами, так что не понять их было невозможно даже при всем желании. Ненужной жестокости похитители не проявляли и мужским вниманием товару не докучали. Один раз парень обхватил женщину чуть плотнее, чем требовалось, чтобы втолкнуть в кузов — и тут же огреб гневный окрик от командира.

Нас держали в герметичном, тщательно звукоизолированном кузове фургона — иногда он ехал куда-то, а иногда просто стоял, дожидаясь, не всегда успешно, новой жертвы — или чего-то, о чем нам не сообщали. Работала вентиляция, днем включали охлаждение, а по ночам — обогрев. Биотуалет был закреплен на полу, чтобы не опрокинуться от тряски. Воду для питья всегда давали в избытке, в пластиковых канистрах — она имела привкус разогретого на солнце полиэтилена, но была относительно чистой. Кормили пресными лепешками, сыром, финиками, иногда кус-кусом или отварным рисом. Раз в два дня прямо в кузов вносили кабинку с походным душем, каждой выделялось литров по пять воды для мытья. Выдали одежду, в какой ходят местные женщины из фомитов — темные балахоны из плотной ткани.

Мне доводилось выживать и в более спартанских условиях, но никогда — в настолько безрадостных. Разумеется, даже намека на окна тут не было, так что время я могла отсчитывать только по сменам температуры.

Единственными, с кем я могла общаться, были подруги по несчастью — то есть для них несчастье было настоящим, безвозвратным, окончательным. Я-то могла бы в любой момент магией сломать замок, сложить не ожидающую сопротивления охрану и вырваться на свободу. Разумеется, глупо было бы запарывать миссию на самом старте, тем более что ничего особо жестокого со мной проделать не пытались. Но даже мысленно мне было трудно говорить "мы', потому что я не чувствовала себя с товарками в одной лодке. Мне было неловко вываливать им наскоро скроенную легенду Галины Зюзиной, тем более что истории, которые они рассказывали в ответ, были настоящими. Но разговаривать с ними надо было — во-первых, чтобы не сойти с ума от безделья, во-вторых, ради языковой практики, а то для супершпиона я слабовато владела мировыми языками — авалонским, турецким и нуэво-латино. И тут как раз мне повезло — моими сестрами по заключению оказались авалонка, арагонка и турчанка.

Этель была туристкой из Авалона — крупная блондинка с выразительными, хоть и неуловимо лошадиными чертами лица. Убежденная эмансипе, почему и путешествовала по Магрибу в одиночестве. Захватили ее так же, как меня — на темной улице. Видит Бог, я не против женской эмансипации, вся история моей жизни об этом — но мир устроен так, что за возможностями всегда должна стоять сила, способная их обеспечить. Может, на Авалоне оно и так — но не в Магрибе. Этель ругалась, грозила авалонским консульством, даже пробовала звать на помощь, за что пару раз огребла от охранника в солнечное сплетение — а потом только плакала. Все мы плакали, я тоже — за компанию. Не так часто плачу, но тут трудно было не поддаться общему настроению.

Турчанку Айше продал в рабство собственный муж — хотя она не описывала это такими словами. Айше долго твердила, что виновата во всем сама: оказалась плохой женой, не умела поддерживать уют в доме, не всегда была в хорошем настроении и так и не смогла родить детей. Последнее она видела чуть ли не приговором.

Я попыталась утешить ее: это еще не конец, сейчас есть множество способов исцелить бесплодие…

— Разве твой муж не предлагал тебе обратиться в клинику, пройти полное обследование?

— Мой муж… он заставлял меня пить таблетки, чтобы я не смогла зачать, — призналась Айше.

Я переспросила дважды, потому что не была уверена, что поняла правильно. Потом сказала:

— Но если это муж настаивал, чтобы ты пила противозачаточные таблетки, то каким образом то, что у вас нет детей — твоя вина?

Айше посмотрела на меня как на полную дурочку.

— Как ты не понимаешь, лалла? От хорошей жены муж всегда хочет детей. А меня он не счел достойной носить под сердцем его наследников. Я его только подводила и разочаровывала…

— Да как тебя вообще угораздило выйти замуж за такого придурка? Тебя семья заставила?

— Нет, — ответила Айше. — Семья как раз была против. Я сама начала с ним встречаться. Правда, скоро почувствовала, что ничего хорошего из этого не выйдет, и предложила расставание. Он сказал, что я смертельно оскорбила его, повела себя недостойно, низко и заслуживаю наказания. Избил меня и изнасиловал.

Айше коснулась своего носа. Значит, мне не показалось: он и в самом деле был несимметричным не от природы, а потому, что неправильно сросся.

— Но это же преступление! Почему ты не заявила в полицию?

— Потому что… он согласился жениться на мне. А больше никто на мне после такого не женился бы. Он был очень добр ко мне… раз согласился взять за себя после того, что произошло. А я снова его подвела. И вот я здесь.

Она грустно улыбнулась. Я смотрела на нее в ужасе. Кажется, эта женщина сделалась рабыней задолго до