Кавитри - Аман Дж. Беди

Совсем не то, что она видела во сне, который, к счастью, уже померк и развеялся. И все же… она замерла на полувздохе. Все же что-то не давало покоя и при этом ускользало от сознания. Как черные точки, которые плавают перед глазами, но исчезают, если специально приглядываться.

Кави потянула носом. Чем это пахнет? Такой знакомый и в то же время чуждый запах.

– Кошмар приснился?

Девушка застыла. Во рту пересохло от страха, но она заставила себя приподнять голову.

Лысый старик – тот самый, из кошмарного сна – расположился в огромном кресле в углу. Он пристально глядел на Кави поверх трости, которую держал горизонтально узловатыми пальцами.

Она скользнула взглядом по его блестящей лысине, выпуклому лбу, высоким скулам и длинному породистому носу… В прошлый раз, когда она видела этот нос, он был разбит в кровь.

Кави отвела от него глаза, оглядела комнату. Здесь не было ничего, кроме кровати, кресла и грязной курты на крючке. Но за окном виднелась часть стены огромного здания с характерным изображением богини Меширы: три головы, огромные груди, толстый член и отвисшие яйца меж неестественно мускулистых бедер. Здесь богиню нарисовали обнаженной и в синем цвете. Кави вспомнила: она видела такое в…

Антисептик. Вот что так пахнет. Значит, она находится…

Кусочки мозаики закружились водоворотом и собрались наконец в цельную картину: рикша и лысый сахиб, сладкий вкус кукурузы и муки выбора. И то проклятое боковое зеркало.

Она в Королевском госпитале. А напротив сидит человек, который обязан ей жизнью. И она все еще ничего не понимает.

– Вода, – заметил сахиб, указывая на столик возле кровати.

Кави жадно выпила прямо из кувшина. Вытерла губы тыльной стороной ладони, блаженно выдохнула и поставила сосуд обратно, одновременно пытаясь хоть как-то упорядочить кашу в голове.

Ее курта и дхоти здесь, висят на вбитом в стену крючке. Дыры с них никуда не делись, как и грязь – ее, наоборот, стало даже больше. А вот недоеденный початок кукурузы из кармана исчез. Куда?..

И где заработанные деньги? Тоже пропали? Или нет?

Не сейчас. Соберись.

Итак, ее сбила рикша. Сахиб, из чувства вины и восхищения перед храброй девушкой, которая из-за него получила травму и потеряла сознание, отправил ее в эту престижную клинику. Здесь ее:

– раздели догола, обработали раны, синяки и ссадины от дубинки хавальдара Бхагу – вон, все тело перебинтовано;

– зафиксировали лодыжку тугой повязкой – нога очень болела, но шевелить ею было можно, а значит, не перелом;

– одели во что-то вроде длинной, ниже колена, ночной рубашки – а вдруг ее можно будет оставить себе?

Но голова… Кави чуть коснулась ее и зашипела от резкой боли.

Сахиб хмыкнул.

– У тебя сотрясение, – сказал он. – Оно пройдет, нужно лишь немного подождать.

Волна дурноты прокатилась через голову, от одного уха к другому. Кави покачнулась, прижала ладони к вискам. Она как будто была в двух местах сразу: здесь и в той, другой комнате. Темной, с крошащимися, испятнанными кровью стенами.

– Сколько… – слабо выдохнула она.

– Ну, врачи утверждают, последствия могут проявляться до шести месяцев, – сказал он. И добавил, пожав костлявыми плечами: – А могут уже через неделю пройти.

Кави пристально взглянула на него. Сахиб, поджав губы, ответил холодным прищуром, но она заметила на лбу у него капельки пота, к тому же он начал вертеть в руках трость. Скорчила недовольную гримасу. Будь она азартной девушкой – а она, собственно, такой и была, – то могла бы поспорить: он за нее волновался.

– Я не о том – сказала она. – Сколько я тут провалялась?

И как долго он сидит и пялится на меня? Извращенец, что ли, какой?

– Не слишком долго, – ответил сахиб, – от силы день. Час ты была без сознания, а остальное время спала.

– Как вы узнали, что я спала? – подозрительно сощурилась Кави.

– По храпу, – усмехнулся сахиб.

А, вот оно что. И все равно было ощущение, что он здесь не просто так и задумал что-то гнусное. Или решил отблагодарить ее тем, что… просто смотрит, как она спит?

Ну да, как же. Нет, ему что-то нужно.

Деньги? Бред. У тебя ни гроша, а он богач.

Ее органы? Может быть, но у нее нет такого предчувствия.

Тело? Да ну, кто в здравом уме…

– Ну, довольно, – сказал сахиб, стискивая трость. Его сильный, властный голос никак не вязался с хилой внешностью. – Теперь ответь: почему ты мне помогла?

И действительно, почему? Как же объяснить? И поверит ли он? Тэму всегда считались отребьем, эгоистичными подонками, которые причиняют другим только страдания и боль.

Кави села, тщательно натянув на колени рубашку.

– Сахиб, почему вы так смотрели на меня там, на улице?

Старик вздрогнул.

– Я… Ты мне кое-кого… напомнила. Тоже тэму, – сказал он. Вздохнул, отвернулся к окну.

– Я подумал, возможно, вы…

– Родственники?

Сахиб кивнул, по-прежнему не глядя на нее.

– Не все тэму друг другу родственники, сахиб, хотя и… – Она обвела жестом свое лицо.

Сахиб неловко поерзал в кресле.

– Я не хотел тебя обидеть.

Он перед ней извиняется? Ну и дела!

– Вы и не обидели.

– У тебя… – Он повел взглядом по комнате, подбирая слова, – удивительно правильная речь. Я имею в виду, учитывая твое… положение.

– Спасибо, сахиб, – ответила Кави, недоверчиво улыбаясь.

– А какая крепкая голова! Ведь зеркало у той рикши напрочь оторвало ударом. А тебе хоть бы хны.

Сахиб вздохнул и снова уставился в окно сквозь полупрозрачную занавеску.

Странный все же тип. И кажется таким одиноким. Плечи сгорблены, носом шмыгает и словно ждет, чтобы кто-то…

Нет. Ни в коем случае. Еще жалеть его вздумала.

Сахиб чихнул, вынул из кармана рубашки белый носовой платок с вышивкой, вытер нос.

Может, так и сказать? Я помогла вам, потому что пожалела?

Нет.

А что тогда сказать? Правду? Что привычка поступать по совести сидит в ней слишком глубоко, вот тело и среагировало само, помимо воли? Лично он тут ни при чем, это просто ее способ не сломаться. Остаться на плаву посреди яростного шторма, что вечно грозит разбить жалкий щит, которым она укрыла последнюю частичку себя настоящей.

Ну вот еще.

– Просто никто ничего не делал.

– В каком смысле?

– Ну там, на дороге, – сказала Кави, кивнув на его трость, – когда вы зацепились и упали.

Сахиб пристально поглядел на нее из-под набрякших век, словно вопрошая «неужели правда?». Но молча кивнул, откинулся на спинку кресла, сложил свой платок и