Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Медленно. Видимо. Понятно. Ложный отход — старый степной трюк, которому калмыки научились ещё до Чингисхана. Отступаешь, враг преследует, ты заманиваешь, враг нарывается.

Все знают и всё равно покупаются, раз за разом....

Так играли половцы, печенеги, татары, монголы...

Старые привычки и ни чего с ними не сделать

Польские гусары — слева, две тысячи — дрогнули. Я видел, как офицер поднял саблю, как гусары тронули коней, как фронт качнулся. Они хотели. Польская кавалерия — гордость Речи Посполитой, польские гусары — лучшее, что у них есть, и отступающие калмыки — это оскорбление, это вызов, это — «догони, если сможешь».

И они — пошли.

Две тысячи гусар, в атаке, в строю, с саблями, с криком, с лентами. За калмыками. В погоню. Прямо — на холм. Прямо — на засаду.

Я смотрел и считал. Не время — расстояние. Калмыки уходили, гусары догоняли, дистанция сокращалась, и вот — гусары перевалили гребень, и…

— Сейчас, — сказал я.

Преображенцы лежали. Тысяча. В траве, за гребнем, в складке. Неподвижно. Невидимые. Гусары перевалили холм — и увидели уходящих калмыков, и рванули за ними, и проскочили мимо, и…

Залп.

Не в упор — с пятидесяти шагов. Тысяча ружей, разом, по коням. Не по людям — по коням. Грохот, дым, крик — не человеческий, лошадиный. Передние ряды гусар рухнули, кони падали, всадники летели через головы, налетали на собственные ряды, те — на следующие, и через пять секунд атака, которая была атакой, стала — хаосом.

Преображенцы перезаряжали. Спокойно. Ровно. Как в учении. Второй залп — через двадцать секунд. Снова по коням. Снова — грохот, дым, крики. И гусары, которые ещё держались в седле, оказались в аду: кони падают, кони мечутся, кони кричат, всадники — на земле, в тяжёлых мундирах, без коней, без строя, без понимания, что произошло.

И тут — горцы.

Триста пятьдесят человек, из складки, с флангов. Молча. Быстро. Как тень. Кинжалы — в руки, арканы — в руки, луки — натянуты. Они не резали — они окружали. Горцы — это не резня, это — кольцо. Аркан на всадника, кинжал — к горлу, но не режет, а — прижимает. «Лежи. Не двигайся. Живой будешь». На нескольких языках — на польском, на русском, на горском, на языке жестов, который понимают все.

И — конец. Гусары, которые были в атаке, которые были — две тысячи — стали: половина на земле, без коней, окружённая горцами. Половина — отступала, в панике, без строя, без офицеров, назад, к своим. А Преображенцы — уже на конях. Минута. Пятьдесят секунд. Ружья — в кобуры, сабли — наголо, кони — из-за гребня, и — тысяча гвардейцев в седле, свежая, готовая, и гусары, которые отступали, увидели это — и побежали.

Левый польский фланг — рухнул. Не от атак — от собственного порыва. Гусары сами налетели, сами потеряли коней, сами оказались в кольце, сами — побежали.

— Левый фланг, — Суворов кивнул. — Чисто.

— Теперь — правый, — ответил я.

Правый фланг — польские гусары, вторые две тысячи, которые видели, что произошло слева. Они не бросились в погоню — они были осторожнее, умнее, но — они видели. И они — замерли. Не атаковали, не отступали — стояли и ждали, потому что не понимали, что произошло, а когда не понимаешь — лучше стоять.

А я — не стал ждать.

— Бригада — вперёд, — сказал я.

И мы пошли.

Холм, за которым мы стояли, остался позади. Бригада — полторы тысячи, в пятнадцати дружинах, в рассыпном строю, не в линии, не в клине — в том имперском построении, которое не имеет формы, которое — как вода, которое течёт туда, где есть щель. Мы обошли правый фланг польской пехоты, который был открыт, потому что гусары справа замерли и не прикрывали, и понеслись — к орудиям.

Я — впереди. Да, я. Не потому, что герой, а потому, что это — мой план, моя бригада, моя ответственность, и я не посылаю людей туда, куда не пошёл бы сам. Родька — рядом. Степан — рядом. Яков — рядом. Новгородцы — вокруг, и я знал, что Родька не отстанет ни на шаг, и Степан прикроет, и Яков — снимет того, кого надо, и Феврония — нет, Феврония была с Анной, в тылу, и я был за это — спокоен.

Польские орудия — на правом фланге, восемь стволов, на позиции, с расчётами. Они нас увидели — поздно. Слишком поздно. Бригада шла быстро, конная, в рассыпном, и мы были — не там, где они ждали. Они ждали — в центре, лоб в лоб. А мы были — сбоку.

Снайперы — первыми. Двенадцать человек, из моей бригады, со штуцерами — и они сняли офицеров. Не солдат — офицеров. Тех, кто командовал, кто наводил, кто давал приказ. Четыре выстрела — четыре тела. Расчёты замерли, без команд, без наводчиков.

И — гранаты. Бригадные гранатомётчики — тридцать человек, с запальными гранатами, — и орудия накрыло. Не заряды, не порох — орудия. Грохот, дым, крики, и из восьми стволов четыре — перевёрнуты, два — повреждены, два — целы, но расчёты — бегут.

— Не добивайте! — крикнул я. — Не добивайте! Берём — живыми!

Бригада — остановилась. Не остановилась — замерла, как гончая, которую натянули поводком. Они были готовы идти дальше, готовы — к пехоте, к гусарам, ко всему. Но — стояли. Потому что приказ.

— Орудия — наши, — сказал я. — Фланг — наш. Теперь — ждём.

Правый фланг польских гусар — две тысячи — видел, что произошло. Орудия захвачены, правый фланг пехоты открыт, бригада — рядом. И они — отступили. Не побежали — отступили. Медленно, сохраняя строй, сохраняя лицо, но — отступили. Потому что оставаться — значит быть окружёнными, а окружение — это конец.

И в этот момент — казаки.

Три тысячи, из тыла, из леса, из-за реки. Они не атаковали — они обстреляли. Тыл, обоз, коммуникации. Польский лагерь — загорелся. Польские повозки — опрокинулись. Польские возницы — побежали. И пехота в центре — пять тысяч, в каре, в строю, с флагами — увидела, что тыла больше нет.

Поляки стояли. Пять тысяч, в центре, в каре, и — без флангов, без орудий, без тыла. Гусары слева — разгромлены, половина —