Правнук Петра. - Алексей Лапышев

— А вы? — он посмотрел на меня.

— Смотри.

Я показал на карту, которую Степан Ратманов набросал на доске, прямо в поле, мелом, быстро, точно:

— Напротив их пехоты — три тысячи спешенных гвардейцев. Семёновский, Измайловский, Астраханский. Три полуполка. Ещё две тысячи линейных пехотинцев — за ними, вторая линия. Орудия — на флангах, шестнадцать, по восемь. Снайперы и егеря — выдвинуты на фланги, по роте. Их задача — не атаковать, а — держать фронт. Поляки увидят гвардию, увидят орудия, увидят строй — и успокоятся. Они привыкли к линейному бою. Они подумают: классика, как у нас, как у них, как у всех. И они будут — правы. По их части.

— А по нашей? — Суворов прищурился.

— А по нашей — смотри дальше. Казаки — три тысячи — уходят в обход, в лес, и выходят в тыл полякам. Их задача — не атака, а — обстрел тылов, обозов, коммуникаций. Пусть поляки почувствуют, что их окружают, но не поймут, насколько.

— Калмыки? — Суворов уже оживился.

— Калмыки — на правом фланге, против гусар. Две тысячи. Их задача — спровоцировать гусар на выступление. Ложный отход. Калмыки отступают, гусары бросаются в погоню — и попадают в засаду.

— Засада?

— Тысяча спешенных Преображенцев. Лежат. За холмом, в траве. Молча. Неподвижно. Ждут. Рядом — эскадрон горцев, триста пятьдесят человек, в прикрытии. И второй резерв — за ними.

Суворов посмотрел на меня. Потом — на карту. Потом — снова на меня.

— Преображенцы — спешенные, лежа?

— Да.

— Гусары налетят — и получат залп в упор?

— Не в упор. С дистанции. Спокойно, по коням. Не по людям — по коням. Всадник без коня — не кавалерист. Он — пехотинец. Хуже — пехотинец без ружья, в тяжёлом мундире, на чужой земле.

— А горцы?

— Горцы — окружают. Когда гусары спешены, дезориентированы, потеряли темп — горцы заходят с флангов. Кинжалы, луки, арканы. Не резня — окружение. Прижать, обезоружить, блокировать.

— И потом?

— Потом — Преображенцы на коней. Они были спешенные, но кони — рядом, за холмом. Минута — и они в седле. И в этот момент — на открытый польский фланг летит бригада. Моя. Пятнадцать дружин. Полторы тысячи человек. Каждый — боец. Каждый — знает, что делать. Их задача — не пехота, не гусары. Их задача — орудия. Захват или уничтожение.

— А пехота? — Суворов спрашивал быстро, и я видел, что он уже — внутри плана, уже считает, уже видит.

— Пехота — маневрирует. Не вступает в бой. Гвардия стоит, орудия стоят, фронт держится, но — никто не атакирует. Поляки в центре будут ждать нашей атаки, а мы не пойдём. Мы — ждём. Пока фланги рушатся, пока гусары гибнут, пока орудия молчат — центр стоит и не понимает, что делать. И когда гусары разгромлены, орудия захвачены, казаки в тылу — пехота останется одна. Без кавалерии, без артиллерии, без тыла. И тогда — переговоры.

— И?

— И они сдадутся. Потому что не останется ничего другого. И потому что я — не дам им умереть за зря.

Суворов помолчал. Потом — кивнул. Не быстро, не медленно — с тем кивком, который у него означал: «Хорошо. Не идеально, но — хорошо. И я бы сделал так же, если бы догадался».

— Потери? — спросил он.

— Минимальные. Преображенцы — стреляют из укрытия, по коням, с дистанции. Горцы — окружают, не режут. Бригада — орудия, не люди. Гвардия — стоит, не атакует. Казаки — тылы, не строй. Мы — не убиваем. Мы — обезоруживаем.

— А если поляки пойдут в атаку? Центром?

— Тогда гвардия — встретит. Орудия — встретят. Снайперы — снимут офицеров. Егеря — зайдут с флангов. Но я думаю — не пойдут. Поляки — не дураки. Когда фланги рушатся, никто не идёт в центр. Все — думают, как выйти.

— Суворов кивнул снова.

— Ваше величество, — сказал он, и в его голосе было то, что я ценил больше похвалы: уважение. — Это — чисто.

— Чисто — это половина, — ответил я. — Вторая половина — исполнить.

— Исполним, — сказал Суворов, и это было — обещание.

________________________________________________________________________________________________

Утро. Поле. Поляки — напротив.

Я смотрел в подзорную трубу и видел их строй. Классический, как Суворов и говорил. Пехота в центре — пять тысяч, в двух линиях каре, плотно, ровно, с флагами, с офицерами, с барабанным боем. Орудия — на флангах, по восемь, на позициях, с расчётами. Гусары — по флангам, по две тысячи, в строю, в мундирах, с саблями, с лентами. Красиво. По-польски красиво, с размахом, с шалью, с вызовом.

— Хорошо стоят, — сказал Родька, который стоял рядом и тоже смотрел. — Только зря.

— Почему зря? — спросил я.

— Потому что они думают, что мы встанем напротив и пойдём в лоб. А мы не пойдём.

— Правильно, Родька. Мы — не пойдём.

Родька кивнул и ушёл к своим. Он был — в бригаде, в моей дружине, в той, что пойдёт на орудия. И я знал, что он будет рядом, и это — и успокаивало, и тревожило, потому что Родька рядом — это Родька, который закроет собой, если надо, и я ему этого — не позволю.

Наши — встали. Гвардия — в центре, три полуполка, спешенные, в строю, ровно, чётко. Семёновцы — справа, Измайловцы — в центре, Астраханцы — слева. Две тысячи линейных — за ними, вторая линия. Орудия — на флангах, шестнадцать, по восемь. Снайперы и егеря — выдвинуты, по роте, на фланги, в траву, в кусты, в складки местности.

Фронт стоял. Поляки смотрели — и видели классику. Русская гвардия напротив польской пехоты. Орудия напротив орудий. Лоб в лоб. Как — всегда.

Они не видели казаков. Не видели калмыков. Не видели Преображенцев. Не видели горцев. Не видели бригаду.

А эти — были. Казаки — уже в лесу, уже обходили, уже выходили к тылу. Калмыки — на правом фланге, впереди, на виду, но — не атакующие. Ждали. Преображенцы — за холмом, в траве, лежали. Тысяча человек, в полном снаряжении, с ружьями, с конями рядом, за гребнем. Молча. Неподвижно. Так, как умеет только гвардия — лежать и ждать, когда надо. Горцы — рядом, в складке, триста пятьдесят человек, с кинжалами, с луками, с арканами. Бригада — за гвардейским строем, скрытая холмом и лесом. Полторы тысячи, в пятнадцати дружинах. Конные. Готовые. Ждали — меня.

— Время, — сказал Суворов.

— Время, — подтвердил я.

И началось.

Калмыки двинулись. Две тысячи, на правом