Правнук Петра - Алексей Лапышев

— А лояльность? — спросил Флемминг. — Что от нас требуется?

— Лояльность — это не клятва на коленях, — сказал я. — Это — служба. Младшее поколение учится и служит в России. В армии, в администрации, при дворе. Ваши сыновья и племянники — не заложники. Они — будущая элита империи. Они учатся, женятся, служат, поднимаются. И через двадцать лет — они не провинциальные паны, а князья одной из сильнейших держав Европы.

Я посмотрел на Эрнста Флемминга. Молодой человек слушал — внимательно, без страха, но и без показного равнодушия. Хороший знак.

— Титулы? — спросил Тышкевич. — Местная шляхта? Что с ними?

— Россия подтверждает все титулы местным магнатам и знати, — сказал я. — В обмен на лояльность. Никто не теряет статус. Наоборот — статус получает имперскую поддержку. Но в случае измены, мятежа, плохих результатов — княжество передаётся другой ветви рода. Или, в крайнем случае — другому роду.

— Гарнизон? — Флемминг снова — коротко.

— Гарнизон выдвигается из Смоленска, — сказал я. — Пройдёт через Минск. По батальону останется в Минске, Полоцке, Витебске, Пинске и Бресте. Центр и управление — в Минске.

— И русские солдаты на улицах моего города, — сказал Флемминг. Не вопрос — констатация.

— На улицах вашего княжества, — поправил я. — Да. Не для того, чтобы давить. Для того, чтобы защищать. В том числе — от тех, кто захочет использовать слабость момента.

Флемминг помолчал. Потом посмотрел на сына. Эрнст едва заметно кивнул.

— Военные части, — продолжил я. — Коронные княжества должны сразу включаться в жизнь империи. На базе местных будут сформированы военные части в составе имперской армии. Не ополчение — регулярные части. С русскими офицерами, русскими стандартами, но — из ваших людей. Местная шляхта служит, крестьяне служат, городские служат. Все — в одной системе.

Тышкевич наклонился вперёд.

— А если — иначе? Если мы откажемся?

— Тогда — иначе, — сказал я. — Без обид, без мести. Но — без княжества. Без статуса. Без защиты. Речь Посполита не даст вам ни того, ни другого, ни третьего. Пруссия — тем более. Османы — не дойдут. Останетесь один на один с перспективой, через десять лет быть поглощёнными кем-то, кто не предложит вам ничего.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

— Наместники? — спросил Тышкевич. — Кто?

— Граф Матвей Фёдорович Апраксин — в Пинске, — сказал я. — Граф Захар Григорьевич Чернышёв — здесь, в Бресте. Оба — опытные, надёжные, не склонные к самоуправству. Они — не ваши начальники. Они — представители Короны. Система балансов.

Юсупов, молчавший до этого, мягко добавил:

— Господа, позвольте сказать от себя. — Он улыбнулся — той своей улыбкой, которая одновременно успокаивала и предупреждала. — Я видел много систем власти. Те, что держатся на одном человеке, — ломаются. Те, что держатся на балансе, — стоят. Император предлагает вам не подчинение, а партнёрство. С ограничениями — да. Но с возможностями, которых у вас сейчас нет.

Тышкевич посмотрел на Юсупова. Оценил. Потом — снова на меня.

— Мой племянник, — он кивнул на Юзефа, — поедет учиться?

— Да. В Россию. Военная школа или гражданская служба — по выбору. Если проявит себя — будет служить, подниматься, и через десять-пятнадцать лет — вернётся не провинциальным паном, а человеком с именем, связями и имперским образованием.

Юзеф Тышкевич смотрел на меня — прямо, без хитрости. Молодой, умный, и — я чувствовал — готовый. Ему было тесно в Пинске. Он хотел большего.

— Мы подумаем, — сказал Тышкевич.

— Конечно, — кивнул я. — Но недолго. Через два дня мы уходим на Минск. К тому времени мне нужен ответ.

Флемминг встал первым. Протянул руку.

— Я согласен, — сказал он. Просто, без театральности. — Мой город устал от неопределённости. Мои люди устали. Если это даст им стабильность — я согласен.

Я пожал руку. Крепкую, сухую, рабочую. Рука человека, который не боится решений.

Тышкевич поднялся медленнее. Посмотрел на меня — долго, изучающе.

— Пинск — моя земля, — сказал он. — Мой род там — четыреста лет. Я не отдам её.

— Я и не прошу отдать, — сказал я. — Я прошу — включить. Четыреста лет — это сила. Сделайте так, чтобы они были не прошлым, а фундаментом.

Он кивнул. Медленно, но — кивнул.

— Я согласен. С условием — я увижу текст договора до подписания.

— Разумеется, — сказал я.

Они ушли. Флемминг — быстро, уверенно, с сыном за спиной. Тышкевич — медленнее, с племянником, уже о чём-то шепчущимся.

Когда дверь закрылась, Юсупов тихо сказал:

— Два из двух.

— Пока — на словах, — ответил я. — Подпишут — будет на деле.

— Подпишут, — сказал Суворов. Коротко, уверенно. — Флемминг — точно. Тышкевич — помается, но подпишет. Ему деваться некуда.

— Ему всегда было некуда, — сказал Шешковский, появляясь из тени. — Просто раньше он мог делать вид, что есть куда. Теперь — не может.

Я посмотрел на него.

— Минск — всё спокойно?

— Всё спокойно, — кивнул он. — Пшездецкие готовы к встрече. Народ — любопытствует. Гарнизон — в пути.

— Хорошо.

Аня тронула меня за руку.

— Ты доволен?

— Нет, — сказал я. — Но я спокоен. А это — лучше.