Правнук Петра - Алексей Лапышев

— А тревога? — спросила Аня.

— Есть, — признал Родька. — Не у всех, но есть. Народ-то знает: пришли русские — будет новое. А новое — оно всегда страшно. Пока не поймёшь, какое оно.

Фрося кивнула:

— Я вчера разговаривала с одной женщиной на рынке. Она спросила: «Правда, что царь землю даст?» Я сказала: «Император — даёт». Она заплакала. Просто — заплакала, стоя у прилавка с луком.

За столом притихли. Аня протянула руку и сжала ладонь Фроси.

— Вот для этого мы и идём, — сказала она. Не громко, но твёрдо. — Не для магнатов, не для титулов. Для неё. Для той, у прилавка с луком.

Я посмотрел на свою жену. Восемнадцать лет. Рыжие волосы, заплетённые наспех. Глаза — зелёные, серьёзные, без тени девочки. Она уже не та испуганная девушка с Кубы, которую я увёл от пиратов. Она — императрица. Может, не по титулу — тут мы ещё посмотрим — но по сути. По тому, как она держится, как смотрит, как говорит.

— Для неё, — повторил я. — И для всех остальных.

Груня, молчавшая всю беседу у двери, вдруг сказала:

— А магнаты?

— Что — магнаты?

— Они тоже народ?

Я усмехнулся.

— Нет, Груня. Магнаты — это отдельная статья. С ними мы сегодня разговариваем. Посмотрим, народ они или нет.

Дарья хихикнула. Родька скривился — ему не нравились магнаты в принципе. Тихон тихо сказал:

— С магнатами — осторожно. Они улыбаются, когда сильный, и кусают, когда слабый.

— Знаю, — кивнул я. — Поэтому мы и идём к ним не с пустыми руками, а с предложением. От которого невозможно отказаться. Потому что альтернатива — хуже.

— Альтернатива — это что? — спросил Степан.

— Альтернатива — это мы без них. — Я отпил чаю. — А без них — без их согласия, без их лояльности — мы здесь не удержимся. Не сегодня, так завтра. Народ — народом, но система пока держится на верхах. Сломать — можно. Но зачем ломать, если можно перестроить?

Родька посмотрел на меня долгим взглядом и медленно кивнул. Он не любил магнатов, но он понимал логику. Инженер — он везде инженер, даже на кулаках.

— Ладно, — сказал он. — Твоё дело. Но если кто-то из них дерзнет…

— Не дерзнёт, — сказал я. — Сегодня — не дерзнёт.

Аня встала, одёрнула платье — простое, без украшений, как она любила — и посмотрела на всех.

— Ну что. Поели, поговорили. Пора работать.

И все встали. Как по команде. Без окриков, без церемоний. Просто — пора, и все поняли.

Встреча с магнатами прошла в зале старого Брестского замка. Я не любил этот замок — старый, холодный, с тяжёлыми стенами, которые помнили, наверное, ещё Гедимина. Но другого места, достойного разговора такого уровня, в Бресте не было.

Мы вошли с Аней. За нами — Юсупов-старший, Суворов, Шешковский. Новгородцы — у дверей, как всегда. Родька — в коридоре, с видом человека, который не прочь кому-нибудь набить морду, но пока терпит.

В зале их ждало двое.

Первый — Генрих Флемминг. Местный, брестский. Из старого рода, того самого, что осел здесь ещё во времена Великого княжества Литовского. Средний рост, тёмные волосы с проседью, жёсткое лицо, цепкий взгляд. Одет дорого, но не крикливо — человек, который знает себе цену и не нуждается в доказательствах. Рядом с ним — сын, Эрнст Флемминг, лет двадцати, с отцовскими глазами и материнской мягкостью в чертах. Молодой, но не мальчик: смотрит прямо, руки держит спокойно, не ёрзает.

Второй — Людвик Тышкевич. Приехал из Пинска специально для встречи. Рода Тышкевичей — одного из самых древних и могущественных в Великом княжестве Литовском. Людвик — лет пятидесяти, грузноватый, седой, с лицом, на котором написано: «Я видел всё, и меня трудно удивить». Рядом — племянник, Юзеф Тышкевич, лет двадцати пяти, тонкий, быстрый, с речью, которая течёт, как масло.

Я сел. Аня — рядом. Юсупов — слева, Суворов — справа. Шешковский — чуть позади, как тень.

— Господа, — сказал я. — Благодарю, что приехали.

Флемминг кивнул. Тышкевич — тоже, чуть более церемонно. Оба молчали, ожидая.

— Я не буду говорить долго, — продолжил я. — Вы знаете, зачем мы здесь. Вы знаете, что происходит. Империя меняется. Польская корона — больше не сила. Речь Посполита — рыхлая, слабая, и каждый магнат в ней — сам себе король, но король без королевства. Я предлагаю вам другое.

Тышкевич чуть приподнял бровь. Флемминг не шелохнулся.

— Я предлагаю вам стать коронными князьями. — Я выдержал паузу. — Не магнатами Речи Посполитой, не панами без земли и без будущего. Князьями Российской коронной империи. С титулом, с властью, с территорией, с обязанностями. Пинское княжество — дому Тышкевичей. Брестское княжество — дому Флеммингов.

Тишина. Тышкевич посмотрел на Флемминга. Флемминг смотрел на меня.

— Условия? — спросил Флемминг. Коротко, по-деловому. Ему не нужны были церемонии — ему нужна была суть.

— Тройственная система власти, — сказал я. — Нет — четверичная. Князь — вы. Наследственно, с подтверждением Короны. Наместник — представитель императора, назначается из Петербурга. Выборный голова — от местных сословий, городов и шляхты. И военный — командир гарнизона.

— Четыре власти на одну землю, — сказал Тышкевич. — Не слишком ли?

— Нет. — Я покачал головой. — Потому что каждая из них делает своё. Князь — представитель территории, хранитель традиций, глава местной служилой элиты, покровитель хозяйства и развития. Наместник — контроль законности, налоги, армия, связь со столицей. Выборный голова — местные вопросы, жалобы, распределение повинностей, хозяйство. Военный — защита, гарнизон, крепости, дороги стратегического значения. Никто не лезет в чужое. Все — в системе.

Тышкевич откинулся на спинку кресла. Он думал. Я видел, как он думает — медленно, взвешивая, как человек, который не одну сотню пудов перевалил на этих весах.

— А если я скажу нет? — спросил он. Не дерзко — спокойно, с любопытством.

— Тогда княжество получит другой дом, — сказал я. — Тышкевичи — большой род. Найдётся другая ветвь, которая согласится. Или — другой род. В крайнем случае.

Я не угрожал. Я констатировал.