Правнук Петра. - Алексей Лапышев
Выслушиваю всех. Молчу. Смотрю на карту. Пальцы скользят по линиям дорог, по изгибам рек, по названиям городов. Минск. Вильно. Ковно. И дальше — конец маршрута. И — начало нового.
— Завтра выступаем, — говорю. Не приказ, не просьба, не вопрос. Просто — решение.
Кивают. Потому что — правильно. Потому что — время. Город взят — не штурмом, словом. И нужно — дальше.
В коридоре — ближние. Борис машет рукой — рыжий, возбуждённый, ему нужен action. Миша Долгоруков кивает — собранный, холодный, ему нужно — работать. Коля Юсупов улыбается — ироничный, спокойный, ему нужно — посмотреть. Все — готовы. Все — ждут. Все — хотят дальше.
Ночь опускается на город, укутывая темнотой. Где-то вдали — смех, где-то — тихий разговор. Костры горят, дозоры ходят, лошади спят стоя.
А мы с Анной стоим у окна. Глядим на огни Минска. Тихий, тёмный, чужой — и уже свой.
— Пять дней, — говорит Анна.
— Пять дней, — повторяю я.
— А потом — Вильно.
— И опять — без сна, без отдыха, без нашего омута?
Молчу. Потом поворачиваюсь к ней, и в моих глазах — та мягкость, которую я позволяю себе только с ней.
— Обещаю. После Ковно — найдём омут. Тихий. Глубокий. С камышами.
— Ты каждый раз обещаешь, — говорит она. Не упрёк — та тихая, рыжая, непреклонная ирония, которую я люблю.
— И каждый раз — выполняю.
— Не каждый.
— Почти каждый.
И мы оба улыбаемся. В этой улыбке — всё: усталость и нежность, тревога и надежда, страх и решимость. И — любовь. Простая, безусловная, безмолвная, которая не требует слов, потому что слова всегда хуже того, что есть на самом деле.
За окном — Минск. Тихий, тёмный, чужой — и уже свой. И завтра — дорога. И послезавтра — новый город. И так — пока не кончится маршрут.
А когда кончится — начнётся главное. И к этому — мы готовы.
Глава 29. Дорога на Вильно
Дорога на Вильно шла через холмы, перелески и поля, уже тронутые ранней августовской желтизной. Литва — не равнина, не степь, тут земля идёт волнами, и каждый подъём открывает новый вид: то дальний лес синей полосой, то деревня с тёмной крышей костёла, то река, блеснувшая в низине, как оброненная монета.
Мы ехали втроём — я, Анна и Родька, чуть впереди. Вернее, я и Анна ехали, а Родька трусил рядом на своём гнедом, который был ему великоват, но он никогда в этом не признавался. За нами — новгородцы, молча, привычно, каждый на своём месте. Степан Ратманов — правее, Тихон Леший — левее, чуть позади, Мирон Крюков — замыкающий. Яков Сивый где-то на фланге, наверняка уже нашёл, к кому присмотреться на марше. Девчонки — Феврония, Груня, Дарья — при Ане, и я краем уха слышал, как Фрося что-то рассказывала, а Груня периодически хмыкала.
Дальше — дружины. Бригада, выстроенная в походную колонну, дивизия за ней, казаки и калмыки — не только позади, а, похоже, везде. Я не преувеличиваю: я видел казачьи разъезды на обоих флангах, калмыцкий отряд ушёл вперёд, и ещё один, кажется, кружил где-то слева, по лесу. Суворов так построил движение, что мы, скорее, не шли на Вильно, а обтекали его со всех сторон, как река обтекает камень.
— Красиво тут, — сказала Анна, оглядываясь. — Похоже на Псковщину, только холмы выше и деревья другие.
— Это Литва, — ответил я. — Когда-то тут было своё государство. Большое. От Балтики до Чёрного моря.
— А потом?
— А потом две ошибки. Но об этом потом.
Она кивнула. Она привыкла к тому, что я иногда откладываю разговор до места. Не отмахиваюсь — откладываю. Это разные вещи.
Родька молчал с полчаса, потом всё-таки не выдержал:
— Ваше величество, а правда, что в Вильно медведи по улицам ходят?
Я посмотрел на него. Он сидел на своём огромном гнедом, жилистый, темноволосый, с выражением лица человека, который задаёт вопрос не потому, что не знает ответ, а потому, что хочет, чтобы его разговорили.
— Родька, ты в Новгороде вырос, — сказал я. — У вас там что, медведи по улицам не ходят?
— У нас ходят, — согласился Родька. — Но мы-то люди простые, нам можно. А тут, слышь, костёлы, магнаты, всякие паны… Может, у них медведи в манишках ходят.
Анна фыркнула. Я улыбнулся. Родька, почувствовав поддержку, развернулся:
— А правда, что литовские паны друг с другом по-латыни разговаривают, чтоб холопы не поняли?
— Не по-латыни, — сказал я. — По-польски. Но смысл тот же.
— Ишь ты, — Родька покрутил головой. — А по-русски они, стало быть, не хотят?
— Кто-то хочет, кто-то нет. Мы приехали, чтобы им захотелось.
— Хитро, — кивнул Родька и снова замолчал, что у него обычно означало: «думаю».
Где-то позади, в колонне, послышался смех — кто-то из молодых перебрасывался шутками. Я услышал голос Бориса Шереметева — рыжий, громкий, как всегда. Потом — сдержанный басок Льва Демидова. Потом — резкий, быстрый смешок Николая Черкасского.
— Ожили, — заметила Анна.
— Поход почти закончен, — сказал я. — Вильно — последний большой город. После него — Ковно, а там финал. Ребята это чувствуют. Семь городов прошли, почти три тысячи вёрст. Они уже не новобранцы, но ещё не ветераны. Они — в том состоянии, когда хочется последнее усилие, последний рывок, а потом — выдохнуть, правда потом Пруссия...
— А ты?
— А я хочу колбасы, — честно ответил я.
Анна посмотрела на меня с тем выражением, которое у неё появлялось, когда я говорил что-то неожиданно простое. Она не смеялась — она улыбалась, и в этой улыбке было: «Вот ты кто. Император, демиург, потомок Рюрика, а хочешь колбасы».
— Тебе повезло, — сказала она. — У тебя есть Шнайдер и Кумани. Они что угодно найдут.
— Вот именно, — я кивнул и тронул коня.
Дорога шла вверх. Мы поднимались на очередной холм, и за ним открывался новый вид — лес, поле, деревня, и где-то совсем далеко, на горизонте, едва заметная полоса, которая могла быть Вильно, а могла быть просто облаком.
Потом Родька начал спор с Яковом Сивым о том, чей конь умнее. Яков молчал, Родька горячился, и наконец Яков сказал:
— Мой конь умнее, потому что он молчит.
Родька обиделся, но через минуту сам рассмеялся. Где-то сзади Степан Ратманов объяснял Тихону Лешему, как устроен колесный замок, и Тихон, который в замках понимал больше, чем Степан в чём угодно, слушал с вежливым видом человека, который знает, что перебивать — невежливо.
Алина Ефремова проскакала мимо нас,