Правнук Петра - Алексей Лапышев

— Ты боишься? — спросила Анна, и в её голосе не было вызова, только тихая забота.

— Нет, — ответил я. И это была правда. Я не боялся. Я волновался — за людей, за город, за исход, — но страха не было. Может быть, потому что я делал это слишком много раз, в слишком многих жизнях. А может быть, потому что рядом была она.

— Хорошо, — сказала она и взяла меня за руку. — Тогда я тоже не боюсь.

Мы стояли так, держась за руки, и молчали, и это молчание было красноречивее всех слов.

______________________________________________________________________________________________

Рассвет был серым, как сталь перед закалкой.

Туман цеплялся за землю, пряча овраги и ложбины, заволакивая поля и перелески плотной влажной пеленой, и в этом полумраке полки двигались почти бесшумно — только скрип сёдел, приглушённый топот копыт по сырой земле, редкие команды, отданные шёпотом. Лошади фыркали, пар шел из ноздрей, и этот пар таял в тумане, будто призрак, который появился и исчез.

Я сидел в седле и чувствовал, как лошадь подо мной напрягается — она тоже ощущала близость боя, тоже знала, что тишина обманчива. Я похлопал её по шее, и она успокоилась, но не полностью — уши всё ещё стояли торчком, ноздри раздувались.

— Терпи, — прошептал я. — Скоро.

Рядом, в строю, ехали мои — отряд императора. Пятнадцать сотен, собранных из лучших, из тех, кто не просто умел сражаться, а знал, как выживать в хаосе и превращать хаос в порядок.

Легенда вернувшаяся в этот мир — дружины Русов.

Я окинул взглядом строй и видел каждого — или, скорее, видел группы, видел лица, которые за полтора месяца стали знакомыми, почти родными.

Долгоруков — собранный, холодный, с глазами, которые считали всё: расстояние, скорость, вероятности. Он ехал чуть позади, на фланге, и я знал, что в его голове уже крутится план на случай, если что-то пойдёт не так. Михаил был из тех, кто готовился к худшему, но это не значило, что он ждал худшего — он просто не хотел быть застигнутым врасплох.

Шереметев — рыжий, невысокий, подвижный, с таким лицом, будто он не на бой едет, а на ярмарку. Борис был храбр до безрассудства, и это беспокоило меня — не потому, что я боялся за него, а потому, что его безрассудство могло увлечь за собой других. Но в то же время именно его огонь зажигал солдат, и это стоило риска.

Юсупов — спокойный, ироничный, с тонким лицом и взглядом, который видел не поле боя, а шахматную доску. Николай не был фронтовым героем, он был политическим офицером, но в критический момент мог действовать жёстко. Сегодня, я чувствовал, был именно такой момент.

Демидов — светловолосый, высокий, могучий, с руками, которые одинаково ловко управлялись и с орудийным рычагом, и с чертежами. Лев был человеком железа и механизмов, и его батареи работали как часы — потому что он не позволял им работать иначе.

Строганов — спокойный, дисциплинированный, с лицом, на котором не отражалось ничего лишнего. Александр был стратегом и администратором, но и его орудия были наведены идеально.

Крайцер — статный, светловолосый, педантичный, с осанкой, которая не сгибалась даже в седле. Петер был инженером-офицером, и его сотня — одна из лучших в отряде — действовала с точностью механизма.

Иванов-младший — высокий, мощный, угрюмый, с лицом северного моря. Иван не любил красивых речей, но его сотня была несокрушимой стеной.

Ким — невысокий, плотный, молчаливый, с русскими чертами и азиатской сдержанностью. Сергей не стремился нравиться, но если давал слово — выполнял. Его держали в резерве, и я знал: он будет там, где нужно, даже если небо рухнет.

Багратион — высокий, гибкий, темноволосый, с горящей гордостью в глазах. Георгий ехал в строю лёгкой кавалерии, и его горцы — грузины, горские люди — были готовы к бою, как к празднику.

Бакиханов — похожий на отца, темноволосый, с лицом, на котором ничего не отражалось, будто маска. Малик был человеком Востока, и его спокойствие было не от хладнокровия, а от привычки скрывать всё за вежливой тишиной.

Черкасский-младший — быстрый, тёмный, с глазами, которые мгновенно оценивали обстановку. Николай был из тех, кто решал быстрее, чем думал, и в бою это было не недостатком, а оружием.

Кумани — обаятельный, быстрый, с южным лицом и морской выправкой. Дмитрий любил манёвр, и в кавалерии его сотни были самыми быстрыми из морской пехоты конечно.

Ефремов — высокий, гибкий, темноволосый, с вольной посадкой, которая говорила: я здесь не потому, что должен, а потому, что хочу. Ефрем Степанович был казаком до мозга костей, и его сотня — казачья — были глазами и ушами отряда.

Новгородцы — моя сотня, моё сердце. Родька Ушкуй и его ребята, закалённые, молчаливые, собранные. Они не кричали, не размахивали саблями, не произносили речей. Они просто были — и этого было достаточно.

И Анна. Она осталась в тылу, с обозом, под охраной взвода новгородцев и пехоты. Я знал, что она недовольна, но приняла это — потому что понимала: если она выедет на острие, я буду думать о ней, а не о бое. А думать в бою нужно о бое.

Хотя кто я обманываю? Я всегда думаю о ней.

— Ну, — сказал я сам себе, — погнали.

Туман начал редеть. Солнце, ещё низкое, било сквозь пелену длинными косыми лучами, и в этом свете я увидел их.

Поляки.

Польские гусары выкатывались из тумана, как тёмная волна — две тысячи всадников, с крыльями, с саблями, с криком, от которого лошади шарахались. Они шли в атаку, уверенные в своём превосходстве, в скорости, в том, что русская линия дрогнет под этим напором. Они не знали, что перед ними не обычная линия, а отряд императора.

— Работаем по схеме, — сказал я, и голос мой звучал спокойно, будто я говорил о погоде. — Всё отработано. Не раз, не два. Январь, февраль, март, апрель, май