Правнук Петра - Алексей Лапышев
— Шешковский? — спросил я.
— Мои люди остаются, — ответил тот. — И ещё кое-кто поедет с нами.
Он сказал это так, что я сразу понял: в Бресте нас ждёт не только армия.
— Есть что-то конкретное? — спросил я.
— Есть ощущение.
— Не люблю ощущения.
— Я тоже. Но обычно они не врут.
Я посмотрел на Аню.
Она сидела тихо, сложив руки на столе. Рыжие волосы в свете свечей казались почти золотыми. Она поймала мой взгляд и чуть покачала головой.
Не сейчас.
Потом.
Я понял.
— Хорошо, — сказал я. — Завтра на рассвете выступаем.
Суворов выпрямился.
— Поехали, государь.
Я усмехнулся.
— Поехали.
За окнами Луцк засыпал.
Город, который ещё вчера не знал, кому принадлежит его будущее.
Город, в котором сегодня снова появилось слово «княжество».
А впереди лежала дорога на Брест.
И где-то там, за лесами, дорогами, гарнизонами, недовольными панами и чужими послами, уже шевелилась новая беда.
Я чувствовал это.
Не мистикой.
Не даром.
Просто опытом.
Когда мир начинает меняться слишком быстро, обязательно находится кто-то, кто решает остановить его кровью.
Глава 22 Бой
Брест
15 июля 1762 года.
Пыль стелилась по дороге, поднималась под копытами, оседала на мундирах, на лицах, на стволах ружей, и казалось, что вся земля вокруг Бреста состоит из одной только пыли — серой, горькой, въедливой. Июльское солнце пекло нещадно, и пот стекал по спине, но никто не замечал — все привыкли. За полтора месяца похода от Киева до сюда мы привыкли к чему угодно: к пыли, к ночёвкам в поле, к сухому хлебу и солонине, к тому, что сапоги стирают ноги до кровавых мозолей, а наутро нужно снова садиться в седло и ехать.
Но сегодня было иначе. Сегодня мы подъезжали к Бресту, и воздух здесь звенел иначе — не как в чистом поле, а как перед грозой, когда всё вокруг затихает и даже птицы замолкают, ожидая первого удара грома.
Роща, где мы остановились, была редкой — сосны росли на расстоянии друг от друга, ветер свободно гулял между стволами, шевелил хвою, и от этого казалось, что даже деревья прислушиваются к тому, что сейчас решается. Земля здесь была сухой, покрытой рыжей хвоей и мелкими шишками, и запах её — смолистый, тёплый, тревожный — мгновенно въедался в ноздри.
— Ну вот и Брест, — сказал Суворов, останавливаясь у грубо сколоченного стола, на котором лежала карта. — Дожили. — Он произнёс это спокойно, без бравады, но в его голосе была та особенная нотка, которая появлялась у него перед боем — не возбуждение, не страх, а сосредоточенность, острая, как лезвие.
Я стоял в полутени сосен, и воздух здесь был густой, будто пропитан ожиданием. Вокруг стола собрались те, кто должен был решить судьбу города за несколько часов: Суворов — командующий ударной дивизией, Юсупов — всегда сдержанный, всегда точный, Бек Черкасский-старший — седой, с лицом, изрезанным шрамами и годами, с глазами, которые видели больше, чем все карты мира, Шешковский — тихий, но с взглядом, от которого хотелось отвести глаза. И Анна — рядом, чуть позади, но не в тени. Её рыжие волосы, собранные в тугую косу, блестели в косом свете, и она казалась единственным ярким пятном в этом серо-зелёном мире.
Суворов водил по карте пальцами — не гладил, а будто прощупывал каждую линию, каждый изгиб реки Мухавец, каждый холм, каждую дорогу, каждый овраг. Его пальцы, крепкие и жилистые, знали эту карту наизусть, но он всё равно проверял, будто не доверял бумаге.
— Поляки стянули силы к Бресту, — говорил он, не повышая голоса, но так, что каждый в кругу слышал каждую букву. — Кавалерия и пехота. Около десяти тысяч. Хотят подавить город, пока там ещё есть жизнь. А жизнь там есть — люди старшего Черкасского и Шешковского поработали. Народ хочет в Россию. Это не просто мятеж, это ожидание.
Бек Черкасский-старший кивнул, и в этом кивке было больше, чем в любой речи. Его люди — разведчики, агенты, доверенные лица — провели в Бресте и окрестностях не один месяц. Они говорили с купцами, с ремесленниками, со священниками, с городскими старшинами. Они знали, кто за Россию, кто за Польшу, кто выжидает, и кто просто хочет, чтобы его оставили в покое. И сейчас старший Черкасский молчал, что было лучшим подтверждением: разведка сделана чисто.
— Ждут, — повторил Суворов. — И если мы не придём — их перебьют. Не всех, конечно. Поляки не дураки, им нужны рабочие руки. Но тех, кто поднял голос, кто посмел сказать «мы русские» — тех уберут.
Я не смотрел на карту. Я смотрел сквозь неё. Вижу не линии и точки, а движение: как полки выходят на рубежи, как пыль поднимается под копытами, как первые залпы рвут тишину, как крики смешиваются с лязгом стали, как люди бегут — кто куда — и как над всем этим висит одно слово: «Россия». И в этом видении нет паники — только чёткая последовательность шагов.
— Значит, нельзя тянуть, — сказал я. — Если ждут — нужно прийти сейчас. Завтра, самое позднее — послезавтра.
Суворов кивнул, будто ждал этих слов.
Юсупов заговорил — сдержанно, точно, как всегда, ни одного лишнего слова:
— Если мы ударим в лоб, поляки успеют закрепиться в предместьях. Город сожгут, людей погонят впереди себя как щит. Это не победа, это бойня. А мы не за тем пришли, чтобы город стал пепелищем.
Николай Юсупов — тёмноволосый, среднего роста, с лицом, на котором ирония жила как постоянный гость — говорил тихо, но каждое его слово ложилось на весы. Он не любил грубую силу, хотя в критический момент был способен на решительность. Его стихия — переговоры, культура, контакты. Но здесь, на подступах к Бресту, он был военным, и это чувствовалось в каждом его слове.
— Николай прав, — сказал Бек Черкасский-старший. Его голос