Правнук Петра - Алексей Лапышев

Луцк смотрел на нас.

Из-под навесов, из дверей лавок, из окон домов. Молча. Настороженно. Иногда с надеждой. Иногда со страхом.

Город был не слишком велик, но плотен, стар, перемешан, как хорошее тесто, в которое веками добавляли новые руки, привычки, веры и обиды. Каменные дома сменялись деревянными, крыши — тесовые, гонтовые, черепичные — стояли вперемешку. Над улицами возвышались башни католических монастырей, православные купола, колокольни. Где-то пахло свежим хлебом, где-то мокрой шерстью, конским навозом, дымом и рекой.

А ещё город пах тревогой.

Её я научился чувствовать давно. В другой жизни. В другой войне. В десятке других войн, если честно.

Когда люди слишком тихи — это не всегда значит, что они смирились.

Иногда это значит, что они ждут.

Наш дом находился недалеко от замка, в стороне от главной площади. Дом был крепкий, двухэтажный, каменный, с тесной верандой, небольшим садом и высокой оградой. Его спешно приготовили местные власти, а потом ещё раз проверили люди Шешковского, после чего прежний хозяин, как мне доложили, внезапно вспомнил, что давно хотел пожить у родственников в дальнем имении.

Я спешился, помог Ане сойти на землю и оглядел дом.

— Ну? — спросила она. — Похоже на дворец?

— Если бы дворцы были такими маленькими, жить в них было бы проще.

— Тебе всё большое не нравится.

— Мне не нравится большое, в котором много пустых комнат и слишком много людей, готовых спрятаться за занавеской.

— Романтик.

— Практик.

Она взяла меня под руку.

— И всё-таки красивый дом.

Дом действительно был красив. Скромно красив. С резными наличниками, потемневшими от времени, с белёными стенами первого этажа, с виноградом, уже поползшим по ограде. На веранде стояли две скамьи, а в саду — старая груша, под которой легко можно было поставить стол.

— Здесь ужинать будем, — сразу решила Аня.

— Мы только приехали.

— Вот именно. В доме ещё пыль, люди, сундуки, бумаги, охрана и твои генералы. А на веранде — воздух.

— Ты забыла дождь.

— Дождь закончится.

И он действительно закончился.

Будто услышал её.

Через два часа Луцк уже кричал.

Не весь, конечно. Но главная площадь у ратуши наполнилась так быстро, словно люди с утра стояли за углами и ждали, кто первым даст сигнал.

Сначала кто-то требовал защитить православные церкви.

Потом другие закричали, что католиков хотят согнать с земли.

Третьи кричали про шляхетские права.

Четвёртые — про городские вольности.

Пятые — про налоги.

Шестые — про то, что виноваты поляки.

Седьмые тут же кричали, что виноваты русские.

Восьмые просто кричали, потому что стоять молча среди толпы им было невозможно.

Я стоял на ступенях ратуши и смотрел на всё это, чувствуя, как во мне медленно поднимается не злость даже, а усталое раздражение.

— Ну да, — подумал я. — Приехали. Новая земля, новые люди, новые надежды. И старое доброе человеческое занятие — делить друг друга на правильных и неправильных.

Рядом стояла Аня, в тёмно-синем платье, без лишних украшений. Только маленький крестик на шее и тонкая цепочка, которую я подарил ей ещё на станции — тогда, когда она впервые увидела небо без солнца и не испугалась.

За нами — ближний круг.

Юсупов, спокойный, почти ленивый на вид.

Суворов, напротив, неподвижный и собранный, как натянутая струна.

Шешковский, который уже наверняка знал, кто начал шум и кто кому заплатил.

Бек Черкасский с лицом человека, готового одним взглядом пристыдить половину площади.

Новгородцы держались чуть в стороне. Родька смотрел на толпу мрачно, Фрося — тревожно, Дарка — с любопытством, а Груня уже перехватила палку поудобнее.

Гвардия стояла по краям площади ровными линиями. Без ружей наперевес. Пока без ружей.

Я видел лица.

Старик в мокрой шапке — злой, потому что ему страшно.

Молодая женщина с ребёнком — молчит, но смотрит внимательно.

Двое молодых шляхтичей в дорогих, но уже запачканных плащах — слишком уверены в себе. Значит, пришли не просто слушать.

Священник в чёрном облачении — усталый, но честный.

Ксёндз — напряжённый, бледный, но тоже без той злобы, которую старались разжечь вокруг.

Торговцы. Ремесленники. Возчики. Солдаты старого гарнизона, уже снявшие польские знаки, но ещё не понимающие, кому теперь служить.

И вдруг я понял главное.

Они не знали, чего хотят.

Им двадцать лет объясняли, что виноват сосед. Сто лет объясняли, что виновата другая вера. Двести — что виноват другой язык. А те, кто сидел выше, спокойно собирали деньги, земли, привилегии и чужую кровь.

Я поднял руку.

Не резко.

Просто поднял.

И площадь начала стихать.

Сначала замолчали те, кто стоял ближе. Потом люди дальше увидели, что происходит. Крики стали реже. Кто-то ещё пытался перекричать остальных, но его тут же одёрнули свои же.

Через минуту площадь стояла почти тихая.

Я шагнул вперёд.

— Народ русский, чего кричим, чего хотим?

Голос мой не был громким. Но я говорил так, как учился говорить давно — когда надо, чтобы слышали не ушами, а внутри.

— Перед вами император Великой Руси, частью которой являетесь и вы сами. Нас очень долго пытались растащить по разным комнатам. Одних назвали одними, других другими, третьих убедили, что сосед — враг, а человек иной веры уже не человек вовсе.

Я медленно обвёл взглядом площадь.

— Но мы соберёмся обратно. Сядем за одним столом. Как было тогда, когда были велики и едины.

Кто-то перекрестился.

Кто-то опустил голову.

— Люди разные. Родина одна. Посмотрите за мою спину.

Я повернулся чуть в сторону.

За мной стояли русские гвардейцы. Казаки. Татарские всадники. Калмыки. Кавказцы. Новгородцы. Молодые дворяне и вчерашние сироты. Люди с разными лицами, разными молитвами, разными привычками.

— Там казаки