Правнук Петра - Алексей Лапышев

— Корона не требует, чтобы вы перестали быть собой, — сказал Николай. — Она требует верности договору. Внешняя война — общая. Торговые пути — общие. Крепости — общие. Но вера, обычай, старшинство и внутренний порядок будут уважены там, где они не идут против общего закона.

Старый ногайский мурза спросил:

— А титулы?

Я ответил сам:

— Ваши титулы будут вашими. Не обязательно русскими. Там, где нужен хан — будет хан. Где нужен бий — будет бий. Где нужен князь — князь. Нам не надо всех наряжать в одинаковые кафтаны, чтобы понять, кто служит Империи.

Юсупов улыбнулся уголком губ.

Хорошая фраза вышла. Надо запомнить.

— Условия службы сходны с казачьими, — продолжил я. — Три года в строю, три дома, три — охрана и гарнизоны. Жалование, земля, торговые льготы, защита семей. Лучшие получают офицерские чины и титулы.

— А если сейчас пойдём? — спросил молодой татарин, у которого глаза уже горели азартом.

— Сейчас?

— С тобой. На запад.

Я посмотрел на остальных.

— А вы?

Калмыцкий старшина усмехнулся.

— Если будет состязание — сначала состязание. Потом поход.

— Договорились.

На совещании с черкесами и дагестанцами присутствовал Александр Бекович-Черкасский.

Там разговор был ещё осторожнее.

Горцы не любят, когда им объясняют, как правильно жить. И имеют на это множество исторических причин.

Я не объяснял.

— Империя сильна тогда, когда её границы защищают люди, которым есть что защищать, — сказал я. — Не пленные. Не купленные на один сезон наёмники. Союзники. Дома. Народы.

Представитель кабардинских князей долго смотрел на меня.

— А если союзник не захочет быть слугой?

— Тогда он не будет слугой. Но и союзник не может вести отдельную войну, торговать с врагом за спиной Короны или ждать помощи, когда ему удобно, а потом забывать о ней.

— Справедливо.

— Я стараюсь.

Бекович-Черкасский вмешался:

— Горец не боится службы. Горец боится бесчестия.

— Потому и договор будет коронный, — сказал я. — Письменный. Ясный. С правами и обязанностями обеих сторон.

— И состязание будет? — спросил вдруг молодой черкес.

Я усмехнулся.

— Будет.

— Тогда мы согласны обсуждать дальше.

— Вот и хорошо.

К вечеру киевский луг у Днепра превратился в огромный шумный лагерь.

Казаки спорили с калмыками о лошадях. Татары рассматривали наши ружья. Башкиры тихо переговаривались у своих коней. Черкесы держались с достоинством, но поглядывали на площадку для фехтования с явным интересом.

Мои ближние тоже оживились.

— Только не надо опять говорить, что это дружеское соревнование, — предупредил Борис Шереметев. — А потом смотреть так, будто мы лично уронили честь Империи.

— Я никогда так не смотрю, — возразил я.

Анна рядом кашлянула.

— Дан.

— Ладно. Иногда смотрю.

Стрельба началась ровно.

Мишени поставили на разной дистанции. Стреляли из ружей и пистолетов. Ветер шёл от реки, неприятный, боковой.

Казак по имени Остап оказался хорош. Очень хорош.

Первые два выстрела легли почти в центр. Третий — вообще туда, где у мишени уже не осталось честного места.

— Ну? — спросил он, поглядывая на меня.

— Красиво, — признал я. — Но теперь моя очередь.

Первый выстрел я сделал спокойно.

Второй — тоже.

А на третьем ветер чуть изменился.

Я почувствовал это кожей. Почти неуловимо. Поднял ствол на волос выше, взял упреждение и выдохнул.

Выстрел.

Деревянный круг качнулся.

Когда его повернули, оказалось: мой третий выстрел лёг ближе.

Совсем немного.

Остап посмотрел на мишень, потом на меня.

— С трудом, государь.

— А я и не обещал легко.

— Хорошо стреляешь.

— Ты тоже. Поэтому и пришлось стараться.

Фехтование было уже не таким спокойным.

Против меня вышел черкес по имени Аслан. Высокий, гибкий, быстрый. Саблю держал так, словно она была продолжением руки.

Мы поклонились.

Первый обмен ударами — пробный.

Второй — быстрее.

Третий уже заставил меня уйти в сторону, потому что Аслан не играл. Он проверял.

— Красиво, — сказал я сквозь дыхание.

— Ты тоже не плох, государь.

— Спасибо. Обычно меня после этого пытаются ударить сильнее.

Он усмехнулся.

И ударил.

Пришлось работать серьёзно.

Сталь звенела. Вокруг шумели люди, но для меня всё сузилось до его плеч, взгляда, кисти, положения ног. Он был резче. Я — опытнее. Он хотел победить быстро. Я ждал, когда он поверит, что почти сумел.

Ложный уход вправо.

Его сабля пошла за мной.

Шаг.

Поворот.

Клинок под его гардой.

Удар по запястью — не сильный, но точный.

Сабля Аслана упала в траву.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом он поднял оружие, поклонился и сказал:

— Победа твоя.

— Хороший бой.

— Будет ещё.

— Обязательно.

Самым тяжёлым оказался бой без оружия.

Калмык Батор был ниже меня, но шире и плотнее, будто его собирали из канатов, дерева и очень злого камня.

Он посмотрел на меня без улыбки.

— Не жалей.

— Это ты мне?

Он кивнул.

— Хорошо.

Мы сошлись.

И в первую же секунду я понял: весело не будет.

Он попытался взять корпусом, сбить, подмять. Сила была страшная. Обычный человек уже лежал бы в траве и думал о предках.

Но я не был обычным человеком.

Не потому, что лучше. Просто слишком много раз учился падать, вставать, драться, выживать. В иных телах, иных мирах, на иных дорогах.

Я уступил шаг.

Ещё.

Дал ему поверить, что он давит.

А