Моридун - Владислав Артурович Кузнецов
Зверям — не положена.
— Ты мне?
А латынь зверям положена? Зверям с прищуренными глазищами и ушами, прижатыми перед атакой.
Брат Марк открыл было рот снова, но вместо рёва иерихонского издал лишь тонкий, чуть удивлённый писк: переводчик-бретонец ловко и метко ткнул его локтем под ребро, выбил воздух из лёгких. Может, был прав. Луций почувствовал, наконец, настроение толпы. Люди стоят стеной, но они здесь, чтобы развлечься, а не помочь триумфу истинной веры. Они просто смотрят, словно в театре или на ипподроме. Любопытствуют: подерутся ли чужаки, и если да — кто победит? Наверное, так было при Константине Великом, когда христиан уже не приговаривали «ко льву», но и не позволяли им раздавить языческую гадину.
— Не злые, — шепнул бретонец на ухо Луцию. Так же быстро уточнил. — Не все.
Кто — не злые? Те, кто чуть не шипит?
— Он — тебе, — сказал Луций неведомому существу. — Брат наш… поторопился.
Оно… нет, она — чуть потопталась. Поправила правый рукав. Уши чуть приподнялись.
— Будет ли торопливый извиняться за то, что назвал деву шлюхой, христианку — язычницей, человека — демоном?
Выговаривала не торопясь, внятно. Вот переводчик дул в уши захлёбывающейся, едва разборчивой скороговоркой:
— Обидчивы. Честны. Горды. Жестоки. Упрямы…
Казалось, названная сидой тоже слушает громкий шёпот — навела уши, точно стрелу ручной баллисты — по горизонту — головой, вверх-вниз — довернула раструбы.
Бретонец заметил, улыбнулся, продолжил медленней и громче:
— Красивы. Влюбчивы. Верны. Вороваты.
Даже руками чуть развёл. Как бы извинился за то, что пересказал обидное, но известное.
— Храбры! — крикнул из первых рядов толпы какой-то мальчишка и ввинтился внутрь — не сыщешь. Крикнул на местном, и бретонец перевёл для миссии.
— Шкодливы, — торговец за одним из прилавков ухмыльнулся.
— Хитры! — выкрикнули из задних рядов.
— Простоваты! — возразили оттуда же, но с другой стороны форума.
— Жадины!
— Нет, транжиры!
— Справедливы!
— Взбалмошны!
Ушастая-глазастая подвела итог:
— Люди.
На местном сказала. Бретонец перевёл.
— С такими буркалами? — спросил брат Марк. Латынь у него, вне службы, та ещё.
Подозреваемая в волшебности кивнула.
— Именно с такими!
— А крестик чего надела? — спросили сзади.
— Крещена, — откликнулась как бы сида. — А ты?
— Так я не сид.
— Так я человек.
— А молитву Господню прочтёшь?
— Запросто!
Ушастая вернулась к латыни, прочла Pater Noster.
Только после этого Луций вдруг вспомнил об учении блаженного Августина. Доводилось читывать в папской библиотеке.
«Но какой бы и где бы ни родился человек, то есть животное разумное и смертное, то, какой бы ни имел он непривычный для наших чувств телесный вид, цвет, движение…» — особенно покручивание ушами! — «… голос, или как бы ни отличался силой, или какой-либо частью тела…» — особенно глазищами почти без белков! — «… или каким бы то ни было свойством природы, никто из верующих не усомнится, что он ведёт начало своё от того одного первосозданного человека».
У Августина много мудрого… и спорного, но как же успокоило одно воспоминание о его словах!
Просто ещё один народ… Просто ещё много апостольских трудов. Луций оглянулся, чтобы увидеть, что переводчик аж кулаки сжал и зажмурился, словно миссия повисла на волоске, а он боится подать совет, который услышит… кто? Ушастая дева? Толпа?
Глава римской миссии глянул на тёмные от сырости ступеньки храма. Присесть — так потом спина будет болеть. Остаться стоять, значило говорить с необычной девицей сверху вниз. Переводчик же описывал её народ: «обидчивы, горды, упрямы». С другой стороны… Проклятая спина…
Спина коренного римлянина, пусть и плебея, приора монастыря близ Вечного Города, личного знакомого Папы Римского Теодора, решительно отказывалась страдать из-за какой-то варварки. Страх, что он испытал из-за её глаз и ушей? Какой страх? Вот брата Марка можно заставить повиниться, но и то если…
— Брат Марк согласится принести извинения сестре во Христе, но не еретичке, — сказал Луций твёрдо. — Изложи свой символ веры.
Та, вместо того, чтобы дёрнуть ухом, вздохнула. Скинула с плеч ношу — и точно стала на полголовы выше. Повернулась спиной к храму, заодно и ко клирикам на его ступенях. Уши, впрочем, выкрутила назад, сколько смогла. Смотрелось некрасиво, но не столько уродливо, сколько забавно.
— Римляне, — сказала толпе, — граждане. Слушайте, и не говорите, что не слышали, и не допустите, чтобы меня, Немайн…
Толпа ахнула и шарахнулась в стороны.
— Нет! Нет, не ту самую! — крикнула ушастая. — А именно меня — чтобы не оболгали. Я христианка, и верю я так…
Она снова говорила размеренно, чётко — на языке, похожем на местный, но всё-таки другом.
— Ирландский, — сообщил бретонец. Сначала он действительно бормотал перевод, потом, верно, тоже повторял наизусть, только на латыни, знакомые слова никео-константинопольского символа веры.
Наверное, всё на этом бы и закончилось, если бы нежелание извиниться перед очередной туземкой не охватило и брата Марка.
— Ты не сказала, сколько природ во Христе исповедуешь! — прогудел он.
Рыжая даже не развернулась. Так и осталась — лицом к народу.
— Вот так, граждане. — сказала. — Пива не налили, куска хлеба не дали, присесть с дорожки и то не предложили. Только много вопросов на ногах, да на холодных мокрых камнях под подошвами. Я отвечу и на этот, только потом сама задам один. Честно будет?
Люди согласно заворчали в ответ — не им же отвечать! Пусть эти пришлые попы выкручиваются. Хорошо, халкидонский символ веры не такой и короткий. Люди должны чуть соскучиться, чуть остыть, а Луций — хоть немного продумать, как быстро снять конфликт.
Увы — для констатации веры в две совершенные природы Христа, божественную и человеческую, ушастой понадобилось полдюжины слов.
— А теперь мой вопрос, граждане! — её голос зазвенел набатом. — Когда крещёные посланцами римского архиепископа саксы или англы пойдут войной на Дивед или наших братьев в Гвенте — за кого будут молиться ЭТИ?
Ткнула за спину кулачком с оттопыренным большим пальцем. Правая рука ухватила мешок за лямки, тут сиду чуть повело вбок от тяжести, но наново впрягаться в свою сбрую она не стала — так, словно потрёпанный бурей корабль, ушла с креном в сторону тяжеловесной старинной базилики — местного городского управления.
* * *