Старатель - Тим Волков

Коленка начала ныть ещё на рассвете, когда мы вышли в путь. Сначала — тупая, вялая боль, которую можно было игнорировать. «Прорвёмся», — подумал я. Не прорвался. Через час она заныла настойчивее, через два — застреляла острыми искрами при каждом сгибе. Теперь, после четвёртого часа, она просто горела. Как будто кто-то вогнал в сустав раскалённый гвоздь и теперь поворачивал его в такт моим шагам.

— Хозяин, отдохнём? — Иван обернулся, прищурился. — Тяжело идёшь.

— Нормально иду, — огрызнулся я. — Смотри под ноги.

Я сделал десять шагов. Пятнадцать. Коленка взвыла, и я непроизвольно перенёс вес на правую ногу. И едва не упал, поскользнувшись на траве. Я выругался сквозь зубы.

Чёртово тело.

Не моё. Чужое. Чужая коленка, которую когда-то — когда, интересно? — повредило лошадью. А теперь расплачиваюсь я.

Аж смешно стало. Болит коленка у того, который в прошлой жизни бегал марафоны. Который в сорок с лишним лет делал планку по пятнадцать минут и крутил педали велотренажёра, пока новости по телевизору не начинали повторяться. У меня не болело ничего.

Но хуже всего было внутри. Череп раскалывала тупая, монотонная боль. Во рту стоял мерзкий привкус медной проволоки и вчерашнего самогона, от которого воняло дрожжами.

Признаться, я тоже вчера дал лишку. Повод был. Все-таки я умер в своем мире и попал в прошлое! Такое осознать — с ума можно сойти.

С каждым движением желудок сжимался в комок, накатывала тошнота, и мир плыл перед глазами. Похмелье — вот мой единственный, верный спутник из прошлой жизни, который не покинул меня и здесь, в 1883 году.

На спине давил груз. Мы несли все необходимое для нашего безумного предприятия. Спасибо эвенку — подсказал, что взять. К тому же у барина, в чье тело я попал, в сарае обнаружилось много чего интересного.

Ваня нес лоток. Настоящий, старинный, из цельного куска дерева, темного от времени и воды, с характерными скошенными бортами.

В моем рюкзаке, оттягивая плечи, лежало остальное: кирка с коротким прочным древком, чтобы отбивать породу у русла ручья, лопата с заостренным концом — ею предстояло грузить промываемую глину и гравий, два жестяных таза — для переноски и предварительной промывки. На плече болталось ружье и патронташ. На другом — мешочек с солью, сухари, чайник — скромный провиант на несколько дней.

Судя по сбивчивой речи эвенка место, куда мы шли, располагалось недалеко, а значит и брать лишнее ни к чему.

Я смотрел на сгорбленную спину Вани, на его уверенные движения, и мысли лезли в голову назойливо и беспорядочно.

Да, я смирился. Смирился с тем, что моя плоть теперь истлевает где-то в другом веке, и, возможно даже мире, а мое сознание застряло здесь, в теле незнакомого мужчины, в глухой сибирской тайге. Факт своей гибели я принял как данность, словно прочитал в книге о смерти какого-то постороннего персонажа. Шок прошел, осталась лишь серая, холодная уверенность. Разум не умер, а значит жив и я. И потому нужно идти вперед.

Но вот время… Оно не давало покоя. Почему именно сейчас? Почему не, скажем в двухтысячные? Или лихие девяностые? Или, на худой конец, восьмидесятые? Уж там то я чувствовал себя бы вполне уютно. Но сюда…

Ваня замер.

— Тихо! — шикнул эвенк и тон, с каким он это произнес, мне не понравился.

Я застыл следом, затаив дыхание. Похмельная мгла в голове моментально прояснилась, сменившись ледяным, животным вниманием. Лес вокруг, только что дремавший, показался вдруг опасным, наполнившимся угрозой. Тихо. Слишком тихо. Не слышно даже птиц.

Ваня медленно, очень медленно повернул голову, его скуластое лицо было серьезно, а глаза сузились, вглядываясь в сплошную зеленую стену перед нами.

— Что там? — едва слышно выдохнул я.

Он не ответил, только поднял руку, призывая к тишине. Его пальцы сжали рукоять ножа за поясом.

И тогда я услышал это сам. Не рык, не ветер. Шаги. Неуверенные, шаркающие, кто-то с трудом продирался сквозь чащу прямо на нас. Крупный зверь так не пойдет. Медведь? Нет, ритм был неуверенный, слишком беспомощный и… человеческий.

Адреналин горькой волной смыл последние остатки похмелья. Рука сама потянулась к прикладу оружия, висевшего за спиной. Я сдернул ружье, щелкнул предохранителем. Сердце колотилось где-то в горле.

Ваня вдруг отпрянул назад, его глаза округлились от суеверного ужаса. Он смотрел не на зверя, а на нечто потустороннее, затаившееся в чаще.

— Абаахи! — прошипел эвенк, и в его голосе прозвенел леденящий душу страх, какой бывает только у детей, разбуженных ночью кошмаром. — Дух с перекошенным лицом!

— Что? — не понял я. «Белая горячка» эвенка скрутила? Какой еще…

Из зарослей папоротника, с треском ломая ветки, выползла фигура.

Это был не зверь.

Человек. Вернее, его жалкая пародия. Низкорослый, сгорбленный, в лохмотьях, что висели на нем, как на вешалке. Спина обезображена огромным, уродливым горбом, из-за которого голова казалась вдавленной в плечи. Лицо, покрытое грязью и щетиной, было перекошено не столько природой, сколько постоянной болью и лишениями. Он тяжело дышал, опираясь на толстую палку.

— Абаахи! — повторил эвенк дрожащим от страха голосом.

Мой палец ослаб на спусковом крючке. Ужас сменился шоком, а затем жгучим, до тошноты знакомым узнаванием.

— Горбун? Ты что тут делаешь? — спросил я, начиная не на шутку злиться.

* * *

Стоит рассказать про Горбуна.

Наше знакомство случилось вчера.

Наступил тот самый вечер, первый вечер моего попадания в прошлое. Первый вечер после того, как я окончательно, до костей, понял и принял, что обратной дороги нет.

Мысли крутились по одному и тому же порочному кругу: гибель в своем времени, это дикое время, чужое тело, тоска по миру, где есть электричество, кофе и уверенность в завтрашнем дне. Мозг требовал отключки. Самый простой, проверенный веками способ был — напиться.

В избе ничего не нашлось. На вопрос есть ли что-нибудь выпить Авдотья лишь поворчала в ответ. Пришлось идти по грязной, ухабистой улице поселка, утопая в темноте, разрываемой лишь тусклыми пятнами света из окон домов. Ведь эвенк же где-то пил? Пойду туда же.

Кабак, вернее, «заведение для трактирного промысла», был сараем с низким потолком, заставленным грубыми столами и скамьями. Воздух здесь был уже совсем другим — едкая смесь махорки, перегара, пота и жареной рыбы. Гул голосов, хриплый смех, звон посуды. Я протиснулся к бочке с