Инженер из будущего 5 - Максим Черный

Тридцать первого декабря Максим вернулся домой раньше обычного. Впервые за долгие месяцы он позволил себе уйти с завода, когда за окнами ещё только начинало темнеть. Наталья встретила его на пороге в том же платке, в котором провожала в Белоруссию, но с улыбкой, которую он не видел уже давно.

— Я пирогов напекла, — сказала она. — С капустой и с рыбой. И ещё с яблоками, но те уже съели дети.

— А гости?

— Никого не звали. Война, Максим. Не время праздновать. Я только Козыреву сказала,если хочет, пусть зайдёт.

Он кивнул. В глубине души он был рад, что не будет шумной компании, тостов, разговоров о будущем. Слишком тяжёлым был год. Слишком многое они все пережили. И праздновать, когда где-то там, на западе, гибнут люди, было неловко. Неправильно.

Дети уже спали. Лариса с мишкой в обнимку, Ванятка с книжкой про танки под подушкой. Максим заглянул к ним, поправил одеяла, постоял немного, глядя на их спокойные лица. Потом вернулся на кухню.

Наталья накрыла на стол. Пироги, солёные огурцы, квашеная капуста. И две бутылки. Одну — тёмную, без этикетки, с плотно забитой пробкой — Максим узнал сразу. Это был самогон, который он сам поставил ещё осенью, настояв на кедровых орехах. Вторую — маленькую, плоскую, с золотой наклейкой — он не знал. Козырев появился через полчаса, стряхнул снег с шинели, прошёл на кухню и молча поставил эту бутылку на стол.

— Откуда? — спросил Максим.

— Не спрашивай, — ответил Козырев. — Скажем так, остался должен один человек. Долг вернул. Коньяк. Настоящий, французский. Сто пятьдесят грамм. Больше не нашёл.

— Настоящий французский? — Максим усмехнулся. — В Москве?

— В Москве, — подтвердил Козырев. — У одного интенданта. Он его берёг для особого случая. Случай наступил.

Они сели за стол. Наталья поставила перед ними тарелки, налила чай себе, а мужчинам разлила по маленькой рюмке: сначала коньяк, потом самогон. Максим поднял свою.

— За победу, — сказал он.

— За победу, — повторил Козырев.

Выпили. Коньяк был мягкий, тёплый, оставлял во рту привкус чего-то далёкого, мирного, почти забытого.

Наталья села рядом с Максимом, положила голову ему на плечо. Они сидели молча. Говорить не хотелось. Просто быть рядом уже было счастьем.

Козырев налил ещё по одной. Выпили. Потом ещё. Бутылка коньяка опустела быстро — сто пятьдесят грамм на двоих это немного. Перешли на самогон. Он был крепче, с лёгким смолистым запахом кедра, обжигал горло, но согревал изнутри и пился легко. И постепенно разговор пошёл.

— Ты знаешь, что меня Андреем зовут? — спросил вдруг Козырев.

Максим поднял на него глаза. За все годы, что они работали вместе, он ни разу не слышал имени Козырева. Только фамилию. Только «майор». Только «Козырев». Он привык к этому, как привыкают к чему-то само собой разумеющемуся. И вот теперь — Андрей.

— Не знал, — честно ответил он.

— Мало кто знает, — Козырев усмехнулся. — Меня с детства все Козыревым звали. Отец был Козырев, дед был Козырев. В деревне нашей половина мужиков — Козыревы. Чтобы не путаться, звали по фамилии. Так и прилипло.

— Андрей, — повторил Максим, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя.

— Хорошее, — согласился Козырев. — Мать так хотела. Она умерла, когда мне было семь. Отец потом женился, но мачеха меня невзлюбила. Говорила, что я лишний рот. Я и ушёл. В двенадцать лет. В город. К дядьке.

Он налил себе ещё, выпил, не закусывая.

— Дядька был чекист. Старый, ещё с Гражданской. Он меня и пристроил. Сначала в школу, потом в органы. Сказал: «Будешь работать на государство. Это честно. Это нужно». Я и пошёл. С тех пор так и живу.

Максим слушал молча. Он впервые слышал, чтобы Козырев говорил о себе. За все годы — ни слова. Только работа. Только задания. Только «сделаю», «проверю», «доложу». А теперь — Андрей. Семилетний мальчик, потерявший мать. Двенадцатилетний подросток, ушедший из дома. Чекист, который стал тенью инженера Егорова.

— А семья? — спросил Максим.

— Была, — ответил Козырев. — Жена. Сын. Оба погибли в тридцать седьмом. Не от репрессий. Просто — несчастный случай. Поезд сошёл с рельсов. Я в это время был в командировке. В Испании.

Он замолчал. Максим не стал спрашивать больше. Он понял, что этого достаточно. Больше Козырев не скажет. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо.

— За победу, — сказал он, поднимая рюмку.

— За победу, — ответил Козырев.

Выпили. Наталья сидела рядом, молча, глядя в окно. За стеклом было уже очень темно.

— Знаешь, Максим, — произнёс Козырев, глядя в рюмку. — Я тебе не всё говорил. О тебе.

— Обо мне?

— О том, что ты странный. Слишком странный. Слишком много знаешь. Слишком много умеешь. Иногда мне кажется, что ты не отсюда. Не из этого времени.

Максим замер. Но внешне остался спокоен.

— И что? — спросил он.

— Ничего. — Козырев посмотрел на него. Взгляд был прямой, без улыбки. — Мне всё равно. Откуда ты пришёл. Что знаешь. Что умеешь. Я вижу, что ты делаешь. Ты делаешь оружие. Ты спасаешь людей. Ты приближаешь победу. А остальное — это не моё дело. Я солдат. Я выполняю приказ. И приказ я выполню.

Он поднял рюмку.

— За тебя, Максим. За то, чтобы ты успел. За то, чтобы мы все успели.

— За то, чтобы успели, — ответил Максим.

Выпили. Наталья поднялась, принесла ещё пирогов, поставила на стол. Мужчины взяли по куску, ели молча. Пироги были тёплые, с капустой и рыбой. Простые, домашние. Такие, какие пекли в мирное время.

— Знаешь, Андрей, — сказал Максим. — Я тоже не всё могу рассказать. Есть вещи, которые я не могу объяснить. Даже себе.

— Я знаю, — ответил Козырев. — Я это понял давно. Ещё когда ты первый танк собирал. Ты знал такие детали, которых не мог знать. Ты говорил о вещах, которые случились только потом. Или не случились вообще. Я не спрашивал. И не буду.

— Спасибо.

— Не за что.

Они сидели до глубокой ночи. Говорили мало, больше молчали. Самогон закончился. Наталья ушла спать. Мужчины остались на кухне. За окном всё так же темнело. Где-то далеко грохотала война. Где-то далеко гибли люди. Где-то