Казачонок 1862. Том 10 - Сергей Насоновский

Старая ведьма Черкасова стояла всего шагах в четырех позади. В сухой, как куриная лапка, руке она сжимала маленький двухствольный дерринджер. Дамской игрушкой он был только с виду, а калибр имел вполне серьезный.

Пока пулю я схлопотал лишь одну, то есть если старуха стреляла дважды, значит один из двух раз промахнулась. Но если она выстрелила лишь раз, а сейчас решит добить меня из второго ствола…

И словно подтверждая мои опасения, старуха сделала шаг навстречу. Подняла пистолет повыше и теперь целилась тщательно, без спешки. На морщинистой роже не было и тени страха, только раздражение и злоба.

Второго выстрела я не слышал и не чувствовал. Колени подломились и темнота накрыла раньше, чем генеральша снова нажала на спуск.

Сначала я расслышал грохот колес. Меня трясло и время от времени подбрасывало, хотя подо мной лежало что-то мягкое. Каждый толчок отдавался болью под левой лопаткой. Плечо тоже ныло, но беспокоило куда меньше.

Хуже было с дыханием. Вдохнуть полной грудью не получалось, даже малый вдох давался с трудом и болью. Я попытался открыть глаза, но сумел лишь немного разомкнуть веки.

Надо мной покачивался темный потолок коляски. Сбоку мелькало окно, за ним небо и ветви деревьев. Значит, я еще не помер. Во всяком случае, пока жив.

Напротив, на втором диванчике лежал Ленька. Бледный, с закрытыми глазами. Рубаха на боку потемнела от крови, но повязка была свежей, а не та, которую я накладывал.

Рука Грекова свесилась к полу и дергалась на каждой колдобине.

Выходит, нас обоих погрузили в коляску. А на козлах сидел кто-то еще. Кто, интересно?

Неужто старая карга? Нет, Черкасовой наши тела были без надобности. Да и не перевязывала бы она Леньку. Добить могла, бросить на дороге тоже, но затащить нас в экипаж и уложить на диваны генеральша, даже если бы захотела, то не осилила бы.

Лошади прибавили скорости, коляску закачало сильнее. Я хотел позвать Леньку, но язык распух и прилип к небу. Перед глазами опять поплыли серые круги. Еще раз попробовал вдохнуть и от боли снова отрубился.

В следующий раз очнулся от боли, когда меня кантовали. Кто-то держал под плечи, кто-то под колени. Спина горела, но даже заорать я не смог, выдавил лишь слабый стон.

— Осторожнее! — послышался знакомый голос. — Под левую руку не дави!

Надо мной было вечернее небо, потом показались лица моих парней: перепачканный сажей Семен, Данила с рассеченной бровью. На мгновение мелькнули Васятка и Гришата с фонарями.

Свои. Значит, они нас нашли. Может Ленька перед тем, как отключиться, сумел подать знак. А может, Хан привел парней по нашему следу. Мой пернатый друг меня бы точно отыскал.

— Гриша глаза открыл! — радостно завопил Васятка.

— Не тряси, — огрызнулся Семен с тревогой в голосе. — Держите ровнее. Даня, выше ноги!

Нас занесли в какой-то двор, затем в дом. Сквозь полуприкрытые веки я разглядел лицо Афанасьева, да и голос его узнал.

— Живой? — спросил он.

— Дышит, Андрей Павлович, только крови Гришка много потерял, — ответил Семен.

— В дом его, только осторожно. Доктор скоро будет. И Леню несите сюда, кровати приготовлены.

Пришла уверенность, что все будет хорошо.

Мы у своих, Афанасьев поднимет на ноги лучших врачей Ставрополя.

Может, еще и поживем...

— Сюда, на кровать, — услышал я незнакомый мужской голос. — На бок не поворачивайте. Погодите, я подведу простынь. Вот так.

Кто-то осторожно подложил валик под голову. Я успел увидеть в свете лампы тревожное лицо Андрея Палыча и снова отключился.

Черт знает, сколько времени я снова провел в беспамятстве. Когда сознание начало возвращаться, первым, что услышал, был плеск воды. Следом донесся глухой стук паровой машины. В лицо ударили колючий зимний ветер, запах угольного дыма и морской соли.

И тогда вдруг понял, что я не пришел в сознание, как подумал поначалу, а провалился в очередное горячечное видение. Похоже, это был очередной вещий сон. Смотрел на все будто бы со стороны, а не глазами конкретного человека. Видел все и сразу, словно наслаждался фильмом в кинозале.

Зима. Черное море.

Над низкой береговой линией висели тяжелые тучи. Редкие огни на суше дрожали и едва виднелись сквозь снежную крупу. Где-то там находился Батум. И отчего-то я точно знал, что сейчас январь 1878 года.

Я оказался на борту турецкой винтовой канонерки «Интибах». Название всплыло само, вместе с кучей других сведений, которых я раньше знать не мог. Водоизмещение сто шестьдесят три тонны. Деревянный корпус длиной чуть больше сорока метров и шириной без малого семь. Под палубой колотилась одноцилиндровая паровая машина. Больше восьми-девяти узлов эта посудина дать не могла. Зато несла две 102-миллиметровые пушки и одну 57-миллиметровую.

Только не понимал, откуда я все это знаю и почему вообще наблюдаю во сне за турецким кораблем.

Канонерка стояла на рейде Батума, слегка разворачиваясь к волне. Матросы кутались от ветра, расчетов у орудий не было. Вахтенный время от времени всматривался в темную воду и горизонт, но тревоги не намечалось. Он нес обычную вахту. По крайней мере, так все и выглядело.

Сам я не чувствовал ни холода, ни качки. То смотрел сверху, то оказывался у самой палубы, заглядывал в лица турок и снова видел корабль целиком.

Неожиданно вахтенный дернулся.

Он перегнулся через правый борт, вскинул руку и заорал по-турецки. Слова были чужими, но я понял каждое из них:

— Торпеды! Торпеды по правому борту!

По палубе заметались люди. Кто-то подхватил крик вахтенного, кто-то рванул к носу. Из машинного отделения донесся гул паровой машины, канонерка попыталась дать ход.

Но было поздно. Суда этого времени не могли срываться с места, мгновенно набрать скорость и уйти от торпед.

Две низкие темные тени уже разрезали воду рядом с правым бортом и достигли своей цели.

Две вспышки почти слились воедино.

Одна ударила у грот-мачты, вторая чуть правее. Деревянный корпус разорвало так, будто по нему одновременно саданули несколько тяжелых орудий. Палуба выгнулась, из пролома хлынули вода, пар и щепки. Грот-мачта дернулась, снасти лопнули. Порвавшийся трос стеганул кого-то из турецких матросов и сбросил в воду.

Меня взрыв не тронул. Я продолжал смотреть на это безумие отстраненно, словно на старую документальную хронику, а в