Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

— Чудо, — согласился я. — У нас в больнице всякое чудо об чью-нибудь голову делается. Такой уж порядок.

Довести эту мысль до конца мне не дали. С кухни закричали.

Кричали так, как кричат при настоящей беде, в несколько глоток разом. Никитина я оставил при пациентах, а сам рванул на кухню. Со мной тут же увязался Плетнёв, который почему-то до сих пор ещё не ушёл домой. Задержался, видимо, над своими скорбными листами.

На кухне были пар, запах рыбы и крови. Первый постный день, кухарки с рассвета рубили мороженую рыбу и грибы на полторы сотни ртов, работы было немерено. И поварёнок, парнишка лет пятнадцати, рубил вместе со всеми, покуда топор не соскользнул с мёрзлого судака.

Он сидел на полу у колоды, белый, и держался левой рукой за правое предплечье, а из-под пальцев его толчками, в лад сердцу, выбивало алым. Струя доставала чуть ли не до соседней стены, я это увидел от дверей. Бабы вокруг голосили и совали ему под руку тряпки, одна побежала за паутиной, другая кричала про калёное железо.

Артерия. В моём веке это звалось артериальным кровотечением, и на всё про всё у нас с парнишкой было минут пять.

С таким кровотечением люди долго не живут.

— Тихо! — Кухня замолкла. — Паутину брось!

Паутины ещё только не хватало… Век за веком знахари пихали этот войлок из пыли и сухого паучьего помета во все порезы, свято веря, что она свертывает кровь. На мелкой царапине волокна, может, и зацепят сгусток, но в глубокой ране паутина — это гарантированный столбняк, сепсис и гниение заживо. А против фонтана из пробитой плечевой артерии она и вовсе что соломинка против плотины.

— Дык паутину завсегда кладут, батюшка! — ахнула старшая кухарка, прижимая к груди своё мохнатое сокровище. — От бабки ещё заведено, кровь унимать!

— Вот и снеси её бабке. Вместе с пауком, — я уже опускался на колено. — В рану её — только через мою голову. Железо калёное тоже не трогать. Родион Трифоныч, за мной, светите!

Я упал на колено, отвёл его руку и прижал большим пальцем выше раны, там, где артерия идёт по кости. Струя осела и успокоилась. Парнишка глядел на меня огромными глазами и мелко трясся.

— Жить будешь, — сказал я ему. — Рука при тебе останется. А пока терпи.

Дальше мы работали вдвоём и работали, к моему удивлению, слаженно, как работают люди, делавшие это вместе сотню раз. Плетнёв, ни слова не спрашивая, уже резал рукав, уже подставлял лохань, уже держал свечу так, как надобно держать, сбоку и не в глаза. Руки его, те самые отдельные от смущения руки, знали дело сами.

В ране, в глубине, виднелся пересечённый сосуд, и края его при каждом ударе сердца вздрагивали. Здешний век предложил бы жгут до синевы, а после калёное железо или крючок с ниткой в четыре чужие руки. У меня было лучше.

Я достал из футляра шамшевские щипцы.

— Свет ближе. Палец сейчас отпущу, крови будет на два счёта. Раз… два!

Я отпустил, поймал губками вздрогнувший сосуд и сжал. Защёлка щёлкнула сухо, зуб вошёл в зуб.

И всё. Щипцы повисли в ране, держа артерию за меня, и обе руки мои были свободны. Кровь встала. Я перевёл дух и услышал, как за спиной охнула кухарка.

— Держит сама… — прошептал Плетнёв, глядя на висящий инструмент. — Господи. Держит же сама!

— Держит, — согласился я. — На то и придумана. Нитку.

Перевязать пересечённый сосуд при наложенном зажиме было уже делом техники, спокойным и почти домашним. Я вязал, Плетнёв подавал и промокал, парнишка сопел и терпел, и через четверть часа рука его лежала в повязке, а сам он пил воду с мёдом и бледнел. Но выглядел уже здоровее, чем раньше.

— Барин… — Голос у него ещё дрожал. — А стругать я смогу? Мне кухарка обещалась, что до поварского дела допустит, ежели…

— Сможешь. И стругать, и до поварского дела дорастёшь. — Я затянул повязку. — Только уговор. Мёрзлую рыбу впредь рубишь не спеша и глядя на топор, а не на девок. Понял меня?

Парнишка залился краской так, что бледность его прошла разом, и по кухне, несмотря на весь пережитый ужас, прокатился смешок, к которому я охотно присоединился. Выходит, глядел-таки на девок. Выходит, жить будет.

Кухарок я успокоил и велел рубщикам работать по двое, мёрзлое с плеча не сечь. А после вышел с Плетнёвым в сени, и там, в полутьме, сказал ему то, что решил ещё над раной.

— Родион Трифоныч. Я ставлю при больнице новое отделение. Для привозных раненых, чтобы гниль их не ела. Слыхали, поди?

— Слыхал… — Он опять начал каменеть.

— Мне туда нужны лекари. Свои, кому я верю. — Я взглянул ему в глаза. — Идите ко мне. Ночные дежурства оставлю за вами, коли они вам милы. А листы ваши я поутру перечитал все до одного. Так вот, у нас в отделении все станут писать так, как пишете вы. Это я вам обещаю.

Плетнёв молчал долго. Пятна на его лице у меня на глазах проступили и сошли.

— Господин Салтыков… — выговорил он наконец. — Я ведь знаю, что обо мне говорят. Косноязычный, дескать, с больными говорить не умеет… Всё правда. Не умею. — Он сглотнул. — А вы меня… по листам, стало быть?

— По листам. И по рукам. Я нынче с вами над артерией стоял, Родион Трифоныч, мне довольно.

— Тогда пойду, — сказал он просто. И вдруг поклонился, неловко, по-семинарски, и ушёл в покой быстрым шагом, не оглядываясь.

А я остался в сенях и подумал о том, что утром, каюсь, успел записать его в подозреваемые. Робкий ночной лекарь, пропустивший чужого. Вот тебе и робкий. Человек полгода писал листы, по которым нынче нашёлся след, и человек этот час назад держал мне свет над раной так, как не всякий хирург удержит.

Зря его подозревал. Парень-то хороший.

С Тихоном Ковалёвым я говорил после обеда, в его закутке при списках, вполголоса. Даже после выздоровления дочери он у нас так и остался служить при больнице.

— Помнишь, Тихон, ты говорил, счёты наши подождут до мирного времени?

— Помню, барин. — Он отложил перо и уставился на меня внимательно. — Стало быть, пришло время?

— Пришло, только счёты будут другие. — Я присел рядом. — Мне надобно сыскать в городе человека. Тихо, без полиции, без шума. Человек прячется, имени называть не