День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

— Так, Саня, а вот парень, который рассказал, что видел, как ему изменяет жена, — кошмар какой, если честно. Как его зовут?

— Сатья, так же, как и меня. Но в прошлой жизни он был Славиком.

— Где сейчас может быть Славик?

Саня пожимает плечами.

— Обычно он бывает на кухне, он раньше работал шеф-поваром в ресторане.

— Пошли на кухню!

Я резко срываюсь с места и вылетаю в коридор. Нужно избежать беды.

К счастью, мы застаём его на кухне. Он с мрачным видом укладывает здоровенные тесаки в спортивную сумку.

— Слава! Стой! Что это у тебя?

Он оборачивается в нашу сторону.

— Учитель, но вы же сами сказали, что мужчина знает, как поступить.

— Нет-нет-нет! Прости меня, брат.

Он отупело смотрит мне куда-то в область подбородка.

Я продолжаю:

— Я ужасно неточно выразился. Я не имел в виду причинение физического вреда! Ты просто загремишь в тюрьму. Я этого не хочу. И Кришна тоже. Он бы этого никогда не одобрил. Верни ножи на место. Я имел в виду, что каждый мужчина знает, что нужно просто развестись и начать всё с нуля.

— Это как малое колесо сансары?

— Именно в рамках нашей жизни, я уверен, у тебя всё будет хорошо. Ты не убийца! И ты ни в чём не виноват!

Я попадаю в Славины объятия, он начинает рыдать.

Фух. Отлегло. Я только что совершил непоправимую глупость, которая могла привести к катастрофе.

Когда он успокаивается, мы выкладываем ножи из сумки. Я прошу ребят на кухне присмотреть за ним сегодня и не оставлять одного.

— Сатья Прабху, выйдем в коридор.

Саня беспрекословно подчиняется.

— У меня есть просьба. Покажи мне этот джапа-кутир, или как он там называется.

Саня кивает:

— Учитель, я вас отведу, но внутрь мне заходить нельзя.

— Хорошо, веди.

Мы доходим до конца коридора, где останавливаемся перед совсем неприметной панелью в стене.

Она окрашена под цвет стен, и заметить её, не зная, что там находится дверь, очень сложно.

Саня что-то нажимает, и панель бесшумно скользит вбок, открывая дверной проём.

Перед нами предстаёт освещённая кирпичная винтовая лестница, уходящая вниз, в подвал.

Я смотрю на Саню и делаю уверенный шаг в проём.

Я делаю шаг в проём. Внутри прохладно. Лестницу освещает тусклый свет.

Стены — голый кирпич, кое-где покрытый солевыми разводами.

Лестница уходит вниз, ступени каменные, довольно широкие, позволяющие спокойно разойтись двум людям. Я оглядываюсь на Саню.

— Жди здесь. Я спущусь и посмотрю.

Он кивает.

— Дверь сама закрывается, когда вы пройдёте дальше, — предупреждает Саня.

Медленно спускаюсь. На пятой ступеньке слышу, как панель за моей спиной шуршит и почти бесшумно закрывается.

На мгновение замираю, но потом продолжаю идти. Надо было спросить, как она открывается, на всякий случай.

Внизу довольно просторный коридор с высоким потолком. Тут уже всё не так аскетично.

Стены отштукатурены и покрашены в персиковые тона.

Интересно, это копали недавно, под секту, или что-то ещё дореволюционное?

Коридор заканчивается тяжёлой дверью из тёмного дерева.

Ручка металлическая, покрытая патиной. Прикасаюсь к металлической ручке, опускаю, толкаю — дверь поддаётся и бесшумно открывается.

Смазанные петли говорят о том, что за помещением следят и регулярно тут бывают.

— Тук-тук. Есть тут кто?

Тишина. Только слабый гул флюоресцентных ламп, которые здесь почему-то называют дневным светом.

Я вхожу.

В помещении никого.

Осторожно закрываю дверь за своей спиной. Щелчок замка почти не слышен. Теперь я внутри.

Меня пока не покидает чувство тревоги, хотя по идее это помещение в моём распоряжении с момента, когда я согласился стать «учителем».

Первая комната выглядит идеально убранной. Квадратная, метров двадцать.

Пол застелен толстыми циновками цвета соломы. Вдоль стен — низкие деревянные полки с рядами медных чаш, благовоний и маленьких статуэток Кришны.

На дальней стене большой портрет лысого улыбающегося индийца в оранжевых одеждах.

Под ним аккуратно сложены несколько свёрнутых ковриков для медитации.

В воздухе тонкий, почти приторный запах сандала и чего-то сладковатого, похожего на жасмин.

Я медленно обхожу пространство. Провожу пальцами по полке. Ни единой пылинки.

Даже на светильниках под потолком. Кто-то здесь убирается регулярно и очень тщательно.

Смотрю на портрет. Глаза лысого мужика следят за мной, куда бы я ни отошёл. Дешёвый эффект, но наверняка производит впечатление на тех, кто попадает сюда впервые.

Подхожу ближе к полкам. Чаши тяжёлые, настоящая медь, ручная работа, не штамповка.

Благовония — импортные, из Индии, упаковки аккуратные, без советских наклеек.

Осматриваю стены. Цвет такой же, как в коридоре. Под слоем персиковой краски кое-где проступают квадратные плиты.

Притрагиваюсь и понимаю, что под штукатуркой пенопласт. Звукоизоляция.

Ну что же, прежний хозяин — настоящий аккуратист и педант.

Слева от портрета — ещё одна дверь.

Ручка круглая, похожая на шар, который я вращаю. Дверь поддаётся без звука. Петли снова идеально смазаны.

За ней — короткий ещё один коридор, который освещают замысловатые индийские светильники.

В конце прохода — ещё одна дверь. Обшитая тёмной кожей. Она приоткрыта на пару сантиметров. Я толкаю её, чтобы попробовать разглядеть в образовавшуюся щель.

И останавливаюсь на пороге.

Комната больше предыдущей. Метров тридцать, не меньше.

Потолок высокий, стены обтянуты тёмно-бордовой тканью — плотной, тяжёлой, почти бархатной.

Пол — чёрный ковролин или что-то очень на него похожее.

Ни хрена себе. Это что, у них комната для утех или пыток?

В центре стоит широкий низкий стол из тёмного дерева.

На нём аккуратно разложены несколько предметов: кожаные ремни разной ширины, металлические кольца, пара мягких манжет с пряжками.

На стене напротив входа — большое зеркало.

Слева — высокая рама, похожая на крест, но без перекладины сверху. К ней прикреплены регулируемые кожаные петли.

Справа — низкая кушетка, обитая чёрной кожей, с ремнями по краям. В углу — небольшой шкаф с зеркальными дверцами.

Я медленно прохожу внутрь и открываю шкаф. Внутри — аккуратно развешенная атрибутика для взрослых игр.

А наш Верховенский-то шалун…

В душе ощущаю что-то типа презрения.

Медленно осматриваю комнату ещё раз. И только тогда я замечаю…

Блин, что это?

На кушетке, почти спрятанная между подушками, лежит белая свёрнутая ткань.

Я подхожу, осторожно разворачиваю.

Рубашка. Женская. Лёгкая, хлопковая, с тёмными подсыхающими пятнами крови.

Я узнаю ткань. Кира была в этой рубашке, когда уходила от меня.

Самой Киры в комнате нет.

— Кира! — громко зову девушку.