Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

Маклаков мне это обеспечил.

Кирилл с братьями в феврале трижды обращались к государю с напоминаниями о деле. Государь каждый раз отвечал коротко: «Расследование идёт. Жду результатов». Кирилл к концу февраля начал нервничать. По моим сведениям через государыню-мать, он на одном из семейных ужинов в начале марта сказал: «Государь к нам как к чужим относится. Мы по нашей крови ему ближе всех, а он нас в ряду с обыкновенными подданными ставит». Это было то, что мне нужно было услышать.

В первой половине марта я подготовил с Сосо окончательный вид папки.

Мы её перечитали с ним вечерами за две недели. Я ему её показывал по разделам, я ему рассказывал, откуда какой материал, я ему отвечал на его вопросы. У него к ней было профессиональное любопытство — у него теперь у меня в круге была своя степень допуска, и он эту степень осваивал.

К двадцать второму марта папка была готова к подаче.

Я Сосо в этот вечер сказал:

— Иосиф Виссарионович. Завтра я к государю пойду. Я Вам только это говорю, чтобы Вы знали. Я Вам не прошу присутствовать. Это разговор у меня с государем, один на один.

— Понял.

— Я Вас сегодня вечером прошу одно. Если у меня по этому разговору не будет того результата, какой мы планировали, я Вам вечером расскажу. Если я не вернусь к двенадцати ночи, Вы Северцову сообщите, что я задержан или арестован, и Северцов знает, что делать. У меня в сейфе у Северцова лежат мои письма-указания на этот случай.

Сосо долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Вы думаете, что государь Вас может арестовать?

— Я думаю, что государь меня не арестует. Я думаю, что великие князья через государыню Александру Феодоровну могут попытаться на государя надавить в момент моего прихода и попросить меня немедленно изолировать. Это не вероятно, но возможно. Я к этой возможности подготовлен.

— Я к этой возможности тоже подготовлен.

— Я знаю.

Мы пожали руки.

В этот же вечер я обновил мои письма-указания у Северцова. Я их написал ещё в декабре, но за прошедшие три месяца в плане кое-что сдвинулось, и я их переписал. В письмах были инструкции на случай моего ареста, исчезновения или смерти. Кто меня замещает. Кому передаётся круг. Какие письма куда отправить. Сосо в этих письмах было самое подробное место, в нескольких страницах.

Я с письмами провозился до двух часов ночи. Артемий мне приносил чай.

— Артемий.

— Слушаю.

— Если со мной завтра что случится, Северцов с тобой будет говорить. Он тебе всё расскажет.

— Слушаюсь. А если ничего не случится?

— Тогда я завтра вечером приду домой, и ты мне разогреешь ужин.

— Слушаюсь.

Я лёг в три часа ночи. Заснул быстро. Татьяна Ивановна мне в эту ночь не приснилась. Я в этом не удивился: она у меня обыкновенно приходила в крупные моменты, а двадцать третье марта у меня в плане ещё не было крупным днём. Крупный день у меня будет в тот, когда государь папку прочтёт. Это будет через три-четыре дня.

Двадцать третьего марта в десять утра я приехал в Александровский дворец.

Со мной были Артемий (он ждал в передней) и Северцов (он ждал у канцелярии). Я в малый кабинет шёл один, в обыкновенной форме статского с тёмно-синим сюртуком. В руке у меня была кожаная папка с тридцатью восемью страницами — той самой, которую я в январе одиннадцатого года перевязал ремнями и положил в сейф, и которую я за прошедший год пополнил с Мищенко до окончательного вида.

Государь меня встретил у двери.

— Николай Иванович.

— Государь.

Мы пожали руки.

Он указал на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив. Между нами на маленьком столике стоял самовар.

— Николай Иванович. Я Вас слушаю.

— Государь. Я к Вам сегодня пришёл с тем тяжёлым разговором, о котором мы говорили в январе.

— Я ожидал.

— Я Вам сегодня передам один материал. Я Вас прошу: возьмите его, прочтите в Ваше удобное время, в одиночестве, не торопясь. После того как Вы его прочтёте, мы с Вами встретимся ещё раз. На этой второй встрече я Вам предложу действия, какие из материала вытекают. Я Вас сегодня прошу одно: материал прочесть. Действий пока не предлагаю. Решений пока не прошу.

Государь долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. У Вас в этой папке что?

— Государь. У меня в этой папке материалы по нескольким лицам из Вашей семьи. Они касаются их финансовых дел, их связей с иностранными представителями, и их участия в определённых государственных решениях за последние десять лет. Материалы собирались мной в течение восьми лет, в обыкновенном частном порядке, через моих доверенных людей. Они проверены по основным фактам. Они представляют, на мой взгляд, картину, требующую Вашего внимания.

— Сколько страниц?

— Тридцать восемь.

— Имена?

— Двенадцать.

Государь долго молчал. Потом он сказал тихо:

— Николай Иванович. Я возьму папку. Я её прочту. Сколько Вам нужно времени?

— Государь. У Вас столько, сколько Вам нужно. Я бы Вам предложил три-четыре дня. Если Вам нужно больше, я не тороплю.

— Я её прочту за три дня. Я Вас вызову на четвёртый.

— Хорошо.

Я подал ему папку. Он её принял двумя руками. Положил на стол рядом с собой. У него в этот момент на лице было то особое выражение, какое у людей появляется, когда они принимают в руки то, что у них в жизни всё переменит.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

— Слушаю.

— Эта папка для меня одного, или ещё кто-то её читал?

Я подумал.

— Государь. Её читал я. Её читал Сосо. Её читал Северцов в общих местах. Это всё. Три человека, включая меня.

— Никто из великих князей не знает?

— Не знает.

— Витте знал?

— Витте знал общий план, не папку. Он умер до того, как папка была закончена.

— Государыня-мать знает?

— Государыня-мать знает в общих чертах. Не папку. Я ей о моих намерениях говорил частным образом в январе девятого года в Аничковом.

— Столыпин?

— Не знает.

— Куропаткин?

— Не знает.

— Ленин?

— Не знает.

Государь