Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

Статья вышла в номере от пятнадцатого января.

Семнадцатого её в Петербурге читали все. К двадцатому она была переведена и появилась в парижской «Le Figaro» под заголовком «Скандал в русской августейшей семье». Двадцать второго в Берлине «Berliner Tageblatt» вышел со своей передовицей. К концу января у нас в петербургских салонах ни о чём другом не говорили.

Я в эти дни сидел в моём кабинете и читал реакции.

Реакций было четыре сорта. Первый — «правое крыло», какое обыкновенно встаёт на защиту любого великого князя по принципу «своих не сдаём». От них шли громкие письма в редакции с требованием суда над автором статьи за «оскорбление августейшей фамилии». Второй — кадетско-октябристский середняк, какой обыкновенно радовался любой возможности уколоть великих князей, но при этом не желал лезть в скандал сам. От них шла осторожная аналитика в их газетах: «факты статьи не подтверждены, но если они верны, это требует разъяснения». Третий — социал-демократы, какие в этом скандале нашли подтверждение всем своим многолетним заявлениям о «гнилости верха». От них шли резкие статьи в нашей «России трудящейся» и в других левых газетах. Четвёртый — обыкновенная читающая публика, какая обсуждала, охала и кивала.

Двадцать восьмого января ко мне пришёл Кондратенко.

Я его принял в кабинете. У него на лице было то выражение, какое у думского человека появляется в дни крупного скандала: смесь профессионального интереса и личной осторожности.

— Николай Иванович.

— Роман Исидорович.

— У меня к Вам по поводу статьи.

— Слушаю.

— Я Вас не спрошу, имели ли Вы к ней касательство. Я бы хотел Ваш совет: какая у нас в Думе должна быть на это реакция.

Я подумал.

— Роман Исидорович. У Вас в Думе по этой статье будет три предложения. Первое — от правых: требование запросить правительство о принятии мер против газеты и автора. Второе — от кадетов и октябристов: требование разъяснений от соответствующих ведомств. Третье — от социал-демократов: требование общего обсуждения «положения дел при дворе». Я бы Вам посоветовал по всем трём проголосовать «воздержался».

— Воздержался?

— Воздержался. По первому — потому что я не хочу, чтобы у нас в стране закрывали газеты за публикации о великих князьях. По второму — потому что я не хочу, чтобы у нас в стране Дума требовала «разъяснений» о частной жизни членов императорской семьи. По третьему — потому что я не хочу, чтобы у нас в стране эта тема обсуждалась в думском зале, при публике, в обыкновенной парламентской форме. У меня к этому делу есть свой план, и в этом плане Дума не участвует.

Кондратенко долго смотрел на меня.

— Николай Иванович. Я понял. Я воздержусь.

— И я Вам ещё одно скажу. У меня к Вам просьба. Я Вас прошу: в кулуарах с другими депутатами по этому вопросу не высказываться. Если будут спрашивать прямо, отвечайте «у меня по этому вопросу мнения нет, статья сомнительная, требует проверки». Не больше.

— Сделаю.

— Спасибо.

Кондратенко ушёл.

В тот же вечер ко мне пришёл Сосо.

— Николай Иванович. У меня к Вам по обстановке.

— Слушаю.

— У меня по моим источникам в окружении Кирилла информация. Кирилл за прошедшую неделю обратился к государю с письменным прошением о наказании автора статьи и редактора газеты. К прошению присоединились его брат Борис и его брат Андрей. К ним по моим сведениям склонны присоединиться Николай Николаевич Младший и Сергей Михайлович. То есть у нас сегодня вечером у государя на столе будет коллективное обращение пяти великих князей по делу. Государь будет на это реагировать.

— Когда обращение придёт государю?

— Завтра утром.

— Хорошо. У меня к Вам просьба.

— Слушаю.

— Сейчас Вы поезжайте в Аничков. Я Вам через двадцать минут пошлю записку государыне-матери. Она Вас примет вечером. Передайте ей от меня устно: «Николай Иванович просит передать Вашему сыну через Вашу собственную линию следующее: великие князья завтра подадут прошение о наказании автора статьи. Николай Иванович просит государя в ответ на это прошение никаких действий не предпринимать до личной встречи с Николаем Ивановичем. Николай Иванович готов прийти в любой день и час по вызову. До этой встречи государю просьба: не подписывать ничего и никаких заявлений не делать». Это всё.

— Принимаю.

Сосо ушёл.

Я остался в кабинете. Артемий принёс мне самовар.

— Артемий.

— Слушаю.

— Сегодня день.

— Слушаюсь.

В эту ночь я не спал. У меня в моей голове шёл расчёт всех возможных реакций государя на завтрашнее прошение. У меня по моим прикидкам выходило четыре сценария. Первый — государь подписывает указ о наказании автора статьи. Это самый плохой для меня сценарий. Второй — государь обращение откладывает «на изучение», вызывает меня для совета. Это самый вероятный сценарий, мой расчёт основан на нашем с ним пятилетнем взаимодействии. Третий — государь обращение принимает, но переадресует Столыпину для расследования. Это средний сценарий. Четвёртый — государь обращение отклоняет с короткой резолюцией «не подлежит немедленному решению». Это лучший сценарий, но самый маловероятный.

Я лежал и считал. По моим расчётам — шестьдесят процентов на сценарий два, двадцать на сценарий три, пятнадцать на сценарий один, пять на сценарий четыре.

Я к утру был уверен, что государь меня вызовет.

Государь меня вызвал тридцатого января, к полудню.

Записка пришла через граф Граббе. Текст короткий: «Дорогой Николай Иванович. Я Вас прошу приехать в Александровский дворец к четырём пополудни. Я Вас вызываю по делу, какое у меня сегодня крупное и какое я без Вашего совета решать не хочу. Николай».

Я записку прочёл. Сосо мне через час прислал записку коротко: «Я в готовности. С Вами ехать или ждать в кабинете?». Я ответил: «Со мной. До дворца — со мной. В кабинет — без Вас. Назад — со мной».

В четыре я был в малом кабинете Александровского дворца. Сосо ждал в передней. Государь меня встретил у двери.

Он был утомлён. У него на лбу была та морщина, какая у него обыкновенно появлялась в крупные моменты, плюс ещё одна, какой я раньше не видел, — поперёк переносицы. У него глаза были покрасневшие, как у людей, у которых ночь без сна.

— Николай Иванович. Спасибо, что приехали.

— Государь.

Мы пожали руки.