Дивед - Владислав Артурович Кузнецов

Голова Эйлет, наполовину занятая дорогой, на вторую — целью скачки, временами выплёскивала известные прежде, но отныне данные в ощущениях факты: что среднее расстояние между большими станциями десять миль, и между каждой парой больших есть хотя бы одна малая, что чем дальше на запад — тем погода влажней, а на север — прохладней, что трёх суток фельдъегерской скачки здоровый, подготовленный воин — но не курьер! — не переживёт.

Ветер сушил лицо, копыта били дробь, душу заполнял ужас и восторг. И вдруг — всё закончилось. Близ третьего мильного столба после второго мансио по западной дороге, и после пятой смены коня Эйлет как-то вдруг вылетела на эту парочку: две всадницы, статная и совсем миниатюрная. Алый плащ центуриона и кирпично-красный — солдатской вдовы, толстая медная коса и чуть менее яркий, подкрашенный то ли настоем ольховой коры, то ли вообще луковым отваром, узел. Под дамами неторопливым шагом шли рослые, но не курьерской шустрости кобылы, каких берут под седло катафракты, в поводу шла лошадка поскромней — под вьюком. Те самые лошади, которых Эйлет отобрала этим невообразимо далёким утром.

Догнать их, казалось бы, минутное дело, но с губ само сорвалось:

— Эй! Эй, подождите! Майни, это я! Эйлет!

Тоскливую секунду казалось, что ничего не произойдёт, но вот меньшая из всадниц нечеловечески далеко, по-совиному, свернула голову за спину. Её ученица — на деле, лучшая волшебница Диведа, Анна филиа Иоаннис, августой отчего-то прозванная Иоанновной — развернулась всем корпусом и приветливо взмахнула рукой.

Догнала. Значит, всё будет хорошо.

Усталость, боль в перетруженных ногах — зато не стёрла бёдра и задницу! — красные глаза, сухость во рту — всё это Эйлет заметит после. Сейчас — мгновение её триумфа. Сейчас Августина-Немайн прочитает письмо Защитника, и…

И она просто задумчиво погладила косу. Сказала:

— Ну, этого следовало ожидать. Преосвященный Теодор умён, но прям как палка.

Она посмотрела Эйлет в глаза, прибавила:

— Я и правда не хотела бы с ним повстречаться — вот прямо сейчас. Так что Клотен молодец и прощён, а тебе, подруга, я ещё немножечко больше должна.

Теперь и Эйлет начала улыбаться. Именно так действует римская дружба. О ней редко говорят в высоких словах, но куда чаще подтверждают деяниями, в отплату за которые смиренно принимают признание в невеликом долге…

Анна верх Иоаннис, между тем, озаботилась материями практическими.

— Мы собирались остановиться на следующей станции, — сказала она. — Теперь, полагаю, этого делать не следует, а поесть и переночевать нам где-то надо. Эйлет измотана скачкой, и корни дуба будут ей негодной постелью, а наши походные запасы — дурной пищей. Зато, если на втором просёлке отсюда мы свернём на север, то выйдем к вилле Кедивора Сародия Басса. Я не коновал, но он для лечения племенного берберского жеребца и на волшебницу потратился.

Эйлет представила, сколько стоит привезти лошадь из Африки. Впрочем, не больше, чем отправить туда — а Кедивор тем и славен, что отправляет в Карфаген отличных кавалерийских коней, коневоз за коневозом. Интересно, что получает взамен, помимо племенных жеребцов? Зерно? Пшеницу? Хитрые лампы из мастерских Бизацены?

Августина между тем уточнила:

— Это тот самый, который ап Дахак?

Анна самую малость удивилась.

— Ну если по местному, то да, но когда вы познакомиться-то успели?

— Когда я только пришла в Моридун, Кедивор как раз был в городе. Вместе ужинали у Давида.

Эйлет кивнула. Она тогда скромно сидела в сторонке и внимательно слушала, что говорят гости, чтобы потом обстоятельно всё пересказать отцу. Уже тогда она поняла, что Немайн всё-таки больше римлянка, чем сида… а досточтимый начальник трёх дорог не поверил дочери. Он, как и все, глядел на длинные, треугольные, подвижные уши.

Но вот беда: неведомо откуда

Вдруг проявился дикий вепрь, и стал

Шалить в лесах, и много делал худа;

Проезжих и прохожих пожирал,

Безлюдели торговые дороги

Николай Языков

Не-римская грунтовка раскисла, но в меру. Воздух всё ещё дышал морем, но путь извивами поднимался в холмы, и сырость оставалась внизу. Поменялась не только дорога, изменились путники. Лошадей сменили мулы и волы. В одежде встречных и попутных стало куда меньше ярких красок, почти исчезли клавии и орбикули — на смену им всё чаще приходила клановая клетка. Плащи же и вовсе выцвели до серо-жёлтого цвета натуральной шерсти. Крой поменялся тоже — увидеть настоящий бирри, пусть самый дешёвый, уже не доводилось, пенулы потеряли завязки и капюшоны и стали куда короче, а на место сложенных вдвое, по-летнему, сагумов пришли подделки — полуплащи, которые и складывать не надо.

Эйлет мельком пожалела, что Ангарат, дочь присяжного аргентария Моридуна, младшая подруга и записная язва, слишком маленькая для дальнего путешествия. Вот уж кто морщил бы нос и рассказывал всем, что в этих толстых накидках грязи больше, чем шерсти! Зато в них осталось шерстяное масло, и они неплохо защищают от дождя.

На головах всё чаще встречались крестьянские шляпы с широкими полями, а не фригийские колпаки и круглые паннонские шапочки почтенных людей. На полях трудился «малый люд» — на проезжих почти и не оглядывались. Видно, кроваво-алые плащи и золотые галуны тут были не в диковинку.

Эйлет с удовольствием глазела по сторонам — ей довелось попутешествовать, но вот от мощёных дорог семья досточтимого начальника отклонялась редко. Правда, наблюдать за спутницами было ещё интересней.

Сейчас, не в городе и не на торной дороге, Анна словно дышать стала глубже. Она откровенно любовалась знакомой, но не приевшейся картиной: полями в косых лучах солнца, весёлыми дубовыми рощами, яркими вершинами холмов. Овёс и ячмень чередовались с травами, в воздухе стоял слабый медовый запах цветущих нарциссов.

— Бывает, еду мимо нарциссового поля и радуюсь, что не стала механиком, не сижу в затхлом кабинете с чертежами, не дышу каменным крошевом, налаживая машины в каменоломнях, не плююсь смесью слюны с угольной пылью, вылезая из шахты…

Немайн чуть прижала уши, будто отгоняла неприятный образ.

— А потом вижу машину, которая в сто раз сильней любого моего волшебства — и злость берёт, что не настояла, не упёрлась, дала себя уговорить, отступилась. А стала бы механиком — скучала бы по запаху весенних трав…

Немайн крутила ушами и головой, слушала ученицу. Вдруг спросила:

— А почему нарциссы так поздно