Миллениум. Часть 2 - Анна Чарова

Заезжать во двор папа не стал, притормозил на повороте к рынку, и до меня дошло, что домой отец не собирается. Но в видении я смотрела его глазами! И себя видела!

— Па, ты домой не зайдешь? — пробормотала я. — А помыться?

Или нет там никакого любовника, я просто видела странный сон? Но — колбаса, сало, варенье…

Папа вышел из машины, достал из багажника сумку.

— Нет. Возьми, пожалуйста, почти все забрали таможенники, она легкая.

Таможенники, опять же…

Мне нужно было, чтобы он пошел со мной, потому я предъявила самый веский аргумент:

— Папа, я же девочка! Мне тяжело…

Он вернул сумку в багажник и собрался его закрыть, тогда с криком: «Пропадет, жалко» — я забрала ее и поставила у ног.

— Извини, я очень спешу.

Захлопнув дверцу, папа тронулся и влился в поток. Я смотрела на знакомый изгиб колбасы, на крышечки банок — все было так же, как во сне, но папа уехал, и теперь я не знала, что ждет меня в квартире.

Друзья! Не забывайте добавлять книгу в библиотеку, тогда она не потеряется, и не жадничать, ставить лайк — нажимать сердечко, ими питается муза авторов.

— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, — пропела я, глядя на папину черную полупустую сумку с гостинцами и свою поменьше, засунула маленькую в большую, — и папа такой молодой… И мамин позор впереди.

С этого момента все было не так. Моя сумка спрятала гостинцы, и я осталась одна. Страхи прошлого сгрудились, слились в мамино лицо. Обычно оно красивое, горделивое, породистое, но, когда смотрит на меня, она похожа на мачеху из любой сказки. Что ж, теперь понятно почему, непонятно только как можно носить ребенка под сердцем, рожать в муках, а потом ненавидеть. По-моему, когда берешь в руки кричащий розовый комочек, видишь розовые ладошки и пяточки, и невозможно не умиляться.

Есть дети, рожденные в любви, а я — дитя ненависти. Но я ведь не виновата, что появилась на свет.

Как же идти не хочется, а надо. Ноша оказалась тяжелой, но подъемной. Перекинув лямку через плечо, я потащила сумку, глядя на нашу семью через призму педагогического опыта. Как часто во время ссор детей с родителями доводилось слышать:

— Я не просил меня рожать!

Моя мать бы сказала:

— А я, вообще-то, на другого ребенка рассчитывала.

Один — один. Виновны вы лишь в том, что хочется мне кушать. Моя задача — не дать скушать себя, Марину и отца. В прошлой жизни мать так меня затюкала, что я икала от страха, услышав только имя Алла. Чего можно бояться после того, как побывал за гранью? Вот и я не боюсь ее. Боюсь за Эдика и папу, мне непонятно, куда девался Ден, когда они с Мариной такая гармоничная пара.

Остановилась я под тенью магнолии, по которой к нам прибегала белка, послушала звон цикад, понаблюдала за резвящейся детворой на площадке. Ну, как площадке: вмурованные в землю покрышки, лесенки из труб, скрипучие качели на ржавых цепях, такие если тюкнут по голове, сразу сотрясение. Но, как говорили на Украине: маемо що маемо.

Идти домой не хотелось. Воображение нарисовало отвратительную сцену, как мать там кувыркается с любовником, и это показалось нелепостью. Не приведет она его сюда, на нейтральной территории будет кувыркаться, тем более Марина должна быть дома.

Или все-таки…

«Она ходит по тонкому льду и в шаге от того, чтобы поскользнуться», — говорил Болван, но это и да, и нет, предсказание, верное, невзирая на результат.

Я терпеть не могла конфликты, никогда не нарывалась и всячески пыталась их избегать — именно поэтому тут стояла и пялилась в окно.

Но иногда само не рассосется, гнойник нужно вскрывать, как бы мерзко ни выглядело его содержимое. Потому сумку на плечо, и вперед.

Скрипнула дверь подъезда, заверещали на улице вставшие на крыло ласточкины птенцы. Пахло вчерашним борщом. Стены, выкрашенные голубой эмалью, местами облупились, и древний пацифик превратился в птичью лапку, хуже всего пришлось гигантской надписи «Панки Хой», где отвалилась буква «о» и частично «й».

Так же, как в видении, колышутся листья магнолии, в остальном все не так. На третьем этаже я сунула ключ в замочную скважину нашей коричневой дерматиновой двери, но она оказалась незапертой, хотя мать всегда держит ее закрытой, а ночью еще и на цепочку заставляет закрывать.

Из кухни донесся материн смех, деланный и скупой. Голос Дроздова в моей голове проговорил: «Сейчас вы наблюдали поведение, нехарактерное для хищников данного вида». Мать старалась кому-то понравиться. Не настаралась за девятнадцать лет?

Я аккуратно скользнула в квартиру. В кухне работал телевизор, заглушив скрип двери, и незамеченная я прислонилась к стене, прислушиваясь к разговору и одновременно ища взглядом мужскую обувь в прихожей, но обнаружила лишь розовые лаковые босоножки с блестящей брошью, и одновременно раздался незнакомый голос, завораживающий, томный с легкой хрипотцой.

Вот тебе и любовник. Значит, сон был просто сном.

Какой приятный тембр у маминой гостьи! Мягкий, обволакивающий, манящий. Хоть в сексе по телефону работай. Интересно, кто его владелица? Я навострила уши, приникнув к стене. Кажется, подслушивать уже входит у меня в привычку

— Оля, ты все запомнила? — Голос мамы звучал, как у строгой учительницы на экзамене.

Обладательница томного голоса ответила с придыханием.

— Конечно, Алла Аркадьевна. Я нравлюсь мужчинам, все будет хорошо.

Обращается по имени-отчеству, значит, или совсем младшая коллега, или студентка.

— Ну ты же взрослая девочка. Все понимаешь, — проговорила мама ласково, как никогда не разговаривала со мной. — Я в долгу не останусь, а у тебя есть время подготовиться.

Я задумалась. Что за странные гости у нас в доме? С каких пор мама приглашает к нам подруг и, вообще, дружит с молодыми. Получается, кот из дома, мыши в пляс?

— Алла Аркадьевна, я постараюсь. Сейчас все равно каникулы, потому ждем начала учебы. — Голос звучал одинаково эротично независимо от того, о чем говорила эта Оля.

Мое воображение нарисовало длинноногую пышногрудую жгучую брюнетку с пухлыми губами и аккуратным точеным носиком.

— Оля, я в тебя верю. Ты — умница и красавица.И помни, я слово держу.