Миллениум. Часть 2 - Анна Чарова
Потом я собрала свои вещи, все везде проверила. Было ужасно грустно, но я утешала себя тем, что вернусь, и бабушка в гости приедет, на пару дней оставив живность на соседку, и все у нас будет хорошо.
В условленное место я вышла к фонарю. Из тени вышла Анька-Корефанка, козырнула.
— Товарищ сержант, вы уезжаете?
— Так точно, — улыбнулась я и раскрыла руки для объятий.
Корефанка повисла у меня на шее и зашмыгала носом.
— Я, я… буду скучать, — проговорила она сквозь слезы. — Ты ж еще приедешь?
Я крепко стиснула ее тощее тельце.
— Конечно приеду, куда ж вы без меня!
Сзади неслышно подошел Никита. Он переминался с ноги на ногу, что-то пряча за спиной.
— Вот, — сказал он и протянул букет полевых ромашек. — Это тебе.
Захотелось его обнять, но я решила, что нет, после такого я точно буду обязана выйти за него замуж.
Утирая слезы, Анька проговорила:
— А давайте пообещаем, что… что будем дружить и дальше. И через год, и два, и десять лет! И не забудем друг друга.
Как же трогательны и искренни детские обещания. Я не сдержала чувств:
— Обещаю, что навсегда запомню этот вечер, и это лето. И тебя, Анюта, ты такая классная! И, конечно же, Никиту. И обещаю вернуться. Все будет так же и даже лучше.
Анька шмыгнула носом раз, другой, скривила рот и разревелась, как маленькая. Наверное, ее не любили в классе, у нее не было подруг, и ей обидно меня терять, потому я предложила:
— Сейчас я принесу тетрадь, и обменяемся адресами. И напишем, когда у кого день рождения. Будем писать друг другу и поздравлять с праздниками.
Вспомнилось, как мне не хватало такого друга, и я была вынуждена писать Саре Коннор. Попытаюсь их поддержать хоть так.
Я вынесла тетрадь, и каждый принес по тетради, мы сели на ступеньке, соприкасаясь боками, и писали друг другу комплименты. Пожелания, рисовали смешные картинки. Не замечая, как уходит время. Стемнело. Первой позвали Аньку, потом — Никиту, и я осталась одна под фонарем, пропахшая «гвоздикой» от комаров, с тетрадкой, где мои новые друзья оставили по кусочку души. Дома почитаю, а то расстроюсь.
Вышел папа, принялся грузить вещи в машину. Я уже собралась открывать дверцу, как бабушка, вскрикнула, всплеснув руками.
— Ох, старость — не радость! Погоди-ка. Чуть не забыла. Голова дырявая! — И убежала в дом, позабыв о больных коленках.
Вернулась через минуту, вложила мне в руку бархатный мешочек и тихонько шепнула.
— Вот, я хранила их для тебя. Думаю, они расскажут тебе много интересного.
Она обняла меня крепко-крепко, поцеловала в макушку, затем звонко чмокнула в обе щеки и отошла назад, словно понимала, что может меня не отпустить.
Не реветь! Не реветь! Держаться помогало только осознание, что я снова сюда вернусь, и она будет жива.
Взгляд упал на яблоню с пожухшими листьями. И папа будет жив, я не позволю матери его сжить со свету.
Я откинулась на сидение и приготовилась к долгой дороге домой. Туда, где меня ждет неизвестность и куча нераскрытых тайн. До свидания, мой маленький волшебный домик. Я обязательно к тебе вернусь.
Как только бабушкин дом скрылся из виду, я достала ее подарок. Очень бережно развязала бордовый бархатный мешочек и вынула совершенно новую колоду карт. Она была довольно крупной и странной — на ней вместо обычных чисел, мастей и изображений королей, дам и валетов пестрели картинки. Много, очень много карт. Я не поленилась и пересчитала их: пятьдесят два изображения, никак не связанных между собой. Дороги, корабли, ликующие люди, заключенный в тюрьме, мужчина, прислонивший к виску пистолет. И что мне с ними делать? В какой последовательности раскладывать? На мгновение охватило отчаянье, что ничего не пойму и не справлюсь.
Следом пришло утешение, что, будь так, бабушка не дала бы их мне.
Будет ли подсказывать Болван? Эй? Я прислушалась к ощущениям и поймала себя на мысли, что, если это что-то разумное, оно может обидеться на Болвана, и надо бы его переименовать…
Пришел ответ, что не надо, оно не разумное, а как нейросеть, что ли.
Эфемерная нейросеть. Забавно!
Захотелось испытать карты прямо сейчас, но откуда-то я знала, что нужен другой настрой, да и внимание папы привлекать не хочу, еще лишнего сболтнет матери, и мозг мой будет изнасилован в особо грубой форме. Я вернула их в мешочек и спрятала в карман дорожной сумки.
Наверное, час ехали молча по черной дороге, из освещения были только слепящие фары редких встречных машин, и я не отвлекала папу, а когда выехали на относительно ровный освещенный участок, мне захотелось поговорить, тем более. Папа раззевался, и его внимание надо было переключать, чтобы не задремал.
— Па, ты ж знаешь, что я на велосипеде кататься научилась? Папа? — обратилась я к нему, легонько коснувшись рукой его плеча.-Ты слушаешь меня вообще?
Папа вздрогнул, глянул на мое отражение в зеркале заднего вида.
— Прости дочь, что ты говорила? Я просто никак не могу поверить, что Николай Михайлович вот так ушел…
Я напрягла память и поняла, что не знала его ни в той, ни в этой жизни. И еще осознала неприятный факт, что ничего не знаю о папе. Чем он живет, с кем общается, что любит, кроме музыки и нас. Это нужно срочно исправлять.
— Николай Михайлович был твоим другом? — поинтересовалась я, устроившись посередине сидения так, чтоб папе хорошо было видно меня в зеркало заднего вида.
— Больше. — Папа съехал на обочину у поля с подсолнечником, включил аварийку, достал пачку «Элэма» и закурил, выпуская дым в открытое окно. — Можно, я не буду больше прятаться? Ты уже большая девочка.
Я кивнула, и выйдя из машины, пересела на переднее сиденье. Отец продолжил, стряхивая пепел в открытое окно.
— Он мне был,