Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Дверь открыла незнакомая девушка, одетая к выходу: шаль уже повязана, в руке узелок.

— Здравствуйте, — настороженно кивнул Скородубов. — Мне сказали, что здесь живет Роман Винокуров. Я — отец Анастасии.

— Роман Сергеевич? — переспросила она. — Уехали. Они с Анастасией Петровной в Собрании, у них репетиция. К вечеру, верно, будут.

Просить дать ему дождаться хозяев в чужом доме Петр Егорович не стал. Зато стало интересно, что за репетиции у Насти и Романа, потому он спросил:

— А как туда ехать?

Девушка объяснила все коротко и толково, как умеют только женщины, которые в этом городе живут дольше тебя. Она уже собиралась ступить за порог, когда в подъезде хлопнула дверь, и на пороге оказался посыльный — в форменной шинели, с конвертом в руке.

— Господину Винокурову, — сказал он. — От ее императорского высочества.

Незнакомка взяла конверт, повертела и, чуть подумав, протянула его Петру Егоровичу.

— Если вы к Роману, то прошу, передайте ему. Мало ли, вдруг здесь что-то срочное.

Петр Егорович поглядел на восковую печать, на ровную надпись — на имя Романа и Анастасии — и велел посыльному передать, что бумага будет вручена им лично.

Затем офицер двинулся к лестнице на улицу, под мороз, размышляя о том, что в морской службе он разбирается куда лучше, чем в той жизни, куда его младшая вошла, кажется, обеими ногами. Елена Павловна. Салон по четвергам. Ну надо же! Приглашение, за которое иные, как он слышал от столичных офицеров, в Петербурге полгода платят поклонами.

Тут мимо него пронесся господин с портфелем. Он тоже столкнулся с выходящей из дверей квартиры незнакомкой, которая открыла Скородубову квартиру. Но в отличие от Петра Егоровича, этот господин ее знал, как и она его. Тут-то офицер и услышал ее имя — Александра. Она сказала этому господину то же, что и Петру Егоровичу парой минут назад — Роман ушел на репетицию, будет к вечеру. Тут заметила Скородубова и указала на него.

— Вот, господин Скородубов тоже к Роману Сергеевичу. Если он не против, можете вместе до кузена прокатиться.

Офицер придержал шаг и дождался, пока господин подойдет к нему.

— Артем Михайлович Синицын, — отрекомендовался тот и коротко наклонил голову. — Стряпчий. Слышал, вы тоже к Роману Сергеевичу? Вы не против, если я к вам присоединюсь?

— С превеликим удовольствием, — коротко кивнул мужчина.

Выйдя на улицу, Петр Егорович подозвал извозчика и усадил попутчика первым. В голове же тем временем пошло тяжелым шагом одно слово — стряпчий. Стряпчий человеку нужен для одного: для бумаг перед властями. У юноши, который пишет песни, бумаг для властей не бывает. С другой стороны — Анна вчера обмолвилась, что весь Петербург бурлит после рескрипта императора, в котором упомянут Роман. Может, дело в этом?

Скородубов покосился на попутчика. Спросить прямо — значило влезть в чужую жизнь, а этого Петр Егорович не привык делать даже с родными. Тем паче с человеком, который его однажды здорово выручил, не побоявшись заступиться перед самим контр-адмиралом. Задать же вопрос так, стороной, Петр Егорович не умел. Впрочем, и молчать не дело.

Санки шли вдоль Знаменской, мимо заборов, мимо дровяных складов, мимо баб с корзинами. Офицер говорил о дороге, о морозе, о том, что в Царицыне нынче зимы мягче, о том, что по Волге теперь ходят пароходы так, что нарочный на лошадях отстает, а стряпчий отвечал охотно и по-петербургски подробно. Один раз Петр Егорович спросил как бы между прочим: много ли нынче у частных стряпчих работы? Тот подумал.

— Работы довольно, — сказал он. — Кому привилегию оформить, кому поставку выправить, а кому и объяснение составить. Дела у всех разные.

— Разные, — согласился Петр Егорович.

Неуклюжая попытка узнать, над чем работает этот Синицын, провалилась, так и не начавшись. Но путь впереди еще длинный, авось все же повезет удовлетворить свое любопытство.

* * *

За ночь Арина выспалась так, как не спала с самого Царицына. Проснулась поздно, в пустой квартире, где только и было слышно, что за перегородкой возится Ирина, и долго лежала, глядя на потолок и припоминая, где она. Потом встала, велела подать воды, умылась, тщательно, до блеска растерла лицо, пудриться села к зеркалу сама, никого не подпуская, и в зеркале увидела то, что хотела: лицо отдохнувшее, щеки порозовели, тени под глазами сошли. Дорожную шубку она тут же отложила в сторону, платья пересмотрела все и осталась недовольна — в Царицыне они казались хороши, а здесь, при здешнем свете, при здешних витринах, выглядели провинцией.

Зашла Ирина и спросила, нужно ли чего.

— Ничего не надо, — сказала Арина, не глядя. — И оставь меня.

Служанка поклонилась и вышла так быстро, что выдала себя: обрадовалась. Арине было все равно. Смотреть на эту девку, ровную, молчаливую, с вечным «слушаю, барышня», было и вправду тяжело. Она теперь вызывала у Арины не самые приятные воспоминания: про поезд, Рязань, постоялый двор, все, что хотелось поскорее выбросить из памяти.

Через несколько минут в дверь постучались. Оказалось, пришла некая Александра Владимировна — компаньонка Анастасии, и предложила прогуляться.

— Покажу вам город, если вы не против, — говорила она.

Арина этому обрадовалась. Все же компания ей была нужна, а эта Александра ей с первого взгляда понравилась: девушка была опрятная, спокойная, без той прислуживающей выправки, по которой сразу узнают приживалку — словом, приличная спутница, и взял ее Роман для своей невесты не наугад.

За чаем Арина, по своему обыкновению, минуты не выдержала.

— Скажите, а вы дворянка?

— Нет, — ответила Александра Владимировна просто.

Арине стало легче. Сама она, дочь главы царицынского собрания, в Петербурге держалась пока все равно, что незнакомкой, и встреча с уездной дворянкой была бы скучна, а со столичной — опасна. А тут выходило удобно: девушка при Романе, девушка в доме, но не ровня. Арина заговорила с ней по-другому — приветливее и вольнее, тем тоном, каким говорят со служащими, к которым расположены.

Потом они поехали в ресторан к Доминику, и Арина в первый раз за эти дни почувствовала себя как надо. Сани шли по широкой улице, мимо окон с выставленными нарядами, мимо дам в салопах, мимо лавок, где пахло кофе и каленым сахаром, и она смотрела во все глаза, запоминая.

В зале было тепло,