Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Однако планы пошли меняться уже по дороге.

Ветер начался часа через два, как отъехали от ночлега, и начался он незаметно. Сначала чуть-чуть поддувало, потом поднялся выше.

А следом с Ладоги, из-за спины, потянуло ровной белой стеной, и ямщик наш заворочался на облучке, заоглядывался, и оглядки его мне нравились всё меньше.

— Крутит, барин, — крикнул он сквозь ветер. — Ох, крутит! Вьюга-то какая! Успеть бы до Ижоры…

К Ижоре мы не успели.

Свет исчез за какие-то полчаса. Небо и земля смешались вокруг нас в одну белую мглу, ветер бил уже со всех сторон разом, и дорога, за которой следил ямщик, постепенно пропала.

Ямщик слез, прошёл вперёд, вернулся весь белый, с обмёрзшими бровями.

— Сбились, — выдохнул он мне в самое ухо. — Дороги нет, ваше благородие. Ни вехи, ни огня, ничего не видать. Куда ехать, не знаю.

Лошадь встала. Снег заносил всю округу, сани, старика в тулупе рядом со мной.

И во всём белом воющем свете нас осталось четверо. Я, глухой лудильщик, ямщик да лошадь.

Ни дороги, ни неба, ни земли.

Первым не выдержал ямщик.

— Пойду дорогу искать! — прокричал он сквозь вой. — Тут где-то веха была, я помню! Сыщу веху, а там и колея!

Он уже слезал с облучка, и я поймал его за рукав. Крепко, обеими руками.

— Стой! Никуда не пойдёшь! — помотал головой я.

— Дык замёрзнем же, барин!

— Наоборот, так у нас ещё меньше шансов. Это тебе не обычный мороз. Кто ходит, тот первым и замёрзнет, — я тряхнул его, чтобы дошло. — В метель человек кругами ходит, понял? Сам того не чуя. Отойдёшь на полсотни шагов, и саней уже не сыщешь, и будешь кружить, покуда не ляжешь. Я таких по весне видал. В ста шагах от жилья лежали!

Про весенние находки я не выдумывал. В моём веке заблудившихся в буран находили ровно так же, рядом с дорогой, рядом с домом. Паника и белая мгла убивают вернее мороза, это знает всякая горная спасательная служба. Только служб таких тут нет и не будет ещё сто лет. Тут спасательная служба нынче я.

— А что ж… стоять просто? — Ямщик глядел на меня дикими глазами.

— Стоять с умом. Слушай меня, оба слушайте! — Я повернулся к Миронычу. — Сани разворачиваем боком к ветру. Стенка будет. Сено всё наружу, зароемся в него. И снегом закидаемся, снег тепло держит!

— Снегом⁈ — Ямщик аж поперхнулся. — Барин, да как же снегом, он же холодный!

— Сверху холодный, а под ним затишье. Медведь в берлоге чем укрыт? Снегом! И лежит до весны живой. — Я уже разворачивал сани, наваливаясь плечом. — Помогай, чего встал!

Втроём мы поставили сани поперёк ветра, отгребли снег, вывалили сено. Лошадь я велел не распрягать и подвести к саням, под тот же заслон, крупом к ветру. Она нам ещё понадобится живой.

Ямщик полез за пазуху, вытащил фляжку, зубами выдернул пробку. Я перехватил его руку на полпути.

— Отставить.

— Барин! Да я ж для сугреву только…

— Вот от этого сугреву и помирают. — Я забрал фляжку и сунул себе в карман. — Потом верну. А сейчас слушай, объясню один раз. Выпьешь, и жилы твои раскроются, кровь хлынет к коже. Четверть часа тебе будет жарко и весело. А потом всё тепло, какое в тебе есть, выйдет через кожу вон, на мороз. Причём выйдет всё разом, очень быстро. И озябнешь ты вдвое скорее трезвого, только чуять это будешь хуже. Пьяный на морозе засыпает первым. Понял меня?

— Впервой слышу такое… — Он растерянно шмыгнул носом.

— А ты не слушай. Ты гляди. Кто по зиме в сугробах замёрзший лежит? Всё больше весёлый народ, из кабака шедший. Трезвый до дому доходит.

Крыть ему было нечем. Мы зарылись в сено втроём, спина к спине, я велел шевелить пальцами в сапогах и рукавицах, не переставая, и слушать себя. Ветер выл над санями, снег сёк по кошме, но в нашей норе уже собиралось дыхание, и я прикидывал, сколько мы так продержимся.

По всему выходило, что до утра просидеть тут всё-таки сможем. Выжить должны.

Ежели ничего не стрясётся.

Позже выяснилось, что этой мыслью я нас сглазил. В сглаз я, разумеется, не верю, но никак иначе произошедшее назвать не могу.

Через четверть часа Мироныч завозился, выбрался из сена и полез наружу. Я думал, по нужде. А старик стянул рукавицу, опустился на колени и постучал костяшкой по насту. Раз, другой. Переполз на сажень, постучал снова.

И воротился к нам с таким лицом, что я понял всё раньше слов.

— Худо дело, барин. — Он наклонился к самому моему уху. — Под нами не земля.

— Что?.. — вскинул брови я.

— Лёд под нами. Пустоту слышу, и воду слышу. Мы, барин, на реку съехали. На Неве стоим. А где стоим, того не ведаю. Может, у берега. А может, на стрежне, где промоины.

Вот теперь уже, услышав столь «замечательные» новости, я почувствовал разом весь возможный холод. И наружный, и внутренний.

Знаю точно, лудильщик не ошибается. Я видел, как он стучал по меди, слушал его рассказы. Этот человек хорошо своими костями чувствует вибрацию.

Он прав. Под нами лёд.

Мы ушли с берегового зимника на лёд и не заметили, где. Под нами бежала чёрная вода, и где-то в этой белой мгле лежали полыньи, которые Нева не закрывает даже в крещенские морозы. Стоять на месте разом сделалось так же опасно, как и идти дальше.

Риск слишком велик. Можем провалиться при любом раскладе. И там уж точно не спасёмся.

Ямщик это понял тоже. И его тут же сломало.

— Господи-и… — Он завыл в голос, раскачиваясь. — Потонем! Все потонем, барин! Пропали наши головушки, про-па-ли!

И тут же рванулся куда-то в белую пургу. Я чудом поймал его поперёк тулупа и понял, что словами про снег и жилы этого уже не удержать. Страх такой силы доводами не берётся. Его надо перебить.

А потому придётся действовать иначе — выводить его из состояния паники другими методами. Я схватил мужика за плечи, развернул к себе и гаркнул ему в лицо первое, что пришло мне в голову.

— Кобылу твою как звать⁈

Он захлебнулся воем.

— Чего?..

— Кобылу, говорю, как звать! Твоя кобыла? — вопрошал я.

— Зо… Зорька… — Он моргал, и глаза его понемногу