Второй шанс для Лекаря. Том 4 - Алексей Аржанов

Я не сразу ответил, потому что вопрос его попал в меня точно. Сам от такой же проблемы мучаюсь. Знаю много, а передать всё разом этому веку никак не могу.

— Мне, Евсей Мироныч, недавно один большой человек сказал похожее, — вспомнив Виллие, ответил я. — Я ему показал верное число, доказательство. И попросил, чтобы я причины искал, которые к этому доказательству привели. А найти их ой как непросто, — я поглядел на белую Неву за обочиной. — Так что мы с вами, выходит, товарищи по одной беде. Вы слышите и доказать не можете, я считаю и объяснить не могу.

— Ишь как. — Старик поглядел на меня искоса, с весёлым прищуром. — Вроде барин, а беды такие же, как у нас мастеровых! Ну, коли так, держитесь меня, вдвоём веселей.

Мы засмеялись оба, и дальше дорога пошла легче. А про себя я решил ещё кое-что. Надо бы заказать Шамшеву для старика слуховой рожок. Сорок лет человек отдаёт ремеслу свой слух и не просит взамен ничего.

Тут доплаты за вредность труда, как в моём времени, нет. А так я хоть чем-то смогу ему отплатить. Мне не трудно, а человеку жить попроще будет.

К сумеркам мы добрались до станции, и я рассчитывал на щи, лавку и сон.

Вышло же иначе.

В станционной избе было тесно и жарко. Проезжий люд ждал лошадей, ямщики ужинали в своём углу, смотритель ругался с кем-то через стойку. Мы с Евсеем Миронычем едва нашли край лавки, и щи мне уже почти поспели донести, когда в ямщицком углу с грохотом опрокинулась посуда.

Молодой ямщик, парень лет двадцати, повалился с лавки на пол в трёх шагах от меня. Спина его выгнулась дугой, зубы сжались до скрипа, лицо налилось тёмным, и всё тело заходило крупной жестокой судорогой, колотясь затылком о половицы.

Изба взорвалась криком.

— Падучая! У Саньки падучая!

— Держи его, ребята! Крепче держи, руки ломай!

— Ложку в зубы ему! Язык заглотит!

— Водой его! За попом бегите, беса гнать!

Падучая. Другими словами, эпилептический припадок.

Двое мужиков уже навалились парню на руки, третий тащил из миски деревянную ложку и лез ею в сведённые зубы. И я успел раньше ложки.

— Отставить! — Голос мой перекрыл избу. — Я лекарь! Все прочь от него! Руки убрали!

— Дык язык же…

— Язык он не заглотит, это враньё старое. А зубы ты ему ложкой выломаешь, и крошкой их он подавится взаправду. Прочь, сказал!

Мужики отхлынули. Я упал на колени возле парня, рванул ему ворот, чтоб не давил горло, свернул чей-то тулуп и сунул ему под затылок, чтобы не бился о доски. И всё. Больше при этой хвори делать нечего, и в моём веке умели ровно столько же. Не держать, ничего не совать в рот, беречь голову и ждать.

Единственное, что в моей родной эпохе могли сделать, так это сделать инъекции, чтобы снять спазмы. И поддерживать человека вне приступов таблетками. Вот, грубо говоря, и всё.

— Отодвиньте лавку. Горшки уберите подальше. И считайте вслух. Ты вот, борода, считай, — кивнул я на мужика. — Как до ста дойдёшь, скажешь.

— Это на что ж считать-то? — опешил бородатый.

— На то, что счёт покажет, долго ли било. Лекарю после скажете. Считай.

Борода начал считать, изба затихла под его счёт, и остались только судороги, хрип и мерное «сорок один, сорок два», по которому я вёл свой собственный счёт.

Про себя же я думал сейчас о другом.

Падучую я в этом теле уже поминал однажды. Ещё в первые месяцы своей жизни здесь, у съезжей избы, повалился голодный рекрутик, и толпа кричала то же самое, а унтер требовал отворить кровь. Тогда я поднял, осмотрел парня и понял, что это была не падучая.

Обморок на пустое брюхо. Тот парень просто выключился от слабости и нервов.

Здесь передо мной горело другое. Никакой не обморок, настоящая падучая, и разница между ними была как между погасшей свечой и пожаром.

В моём веке я знал про эту хворь то, чего этот век не узнает ещё долго. Голова человеческая работает на крохотных разрядах. Мириады искорок бегут по своим дорожкам, каждая в свой черёд, и из этого порядка сложены и мысль, и память, и всякое движение пальца.

А при падучей в каком-то углу мозга порядок рвётся. Целый участок вспыхивает разом, единым залпом, и разряд катится по голове, как огонь по сухой траве, зажигая всё, до чего дотянется. Оттого и корчит всё тело сразу. Не бес трясёт человека. Гроза в голове, самая настоящая, только запертая в костяной коробке.

Век мой нынешний до этой мысли почти дорос, я знал. Пять лет как Вольта сложил свой столб, и вся Европа дёргает лягушачьи лапки гальванической искрой. Осталось полшага, догадаться, что та же искра живёт и в нас. Правда… полшага этот век будет идти сто лет.

— … семьдесят четыре, семьдесят пять…

Судороги пошли реже, тело обмякло. Парень задышал хрипло, взахлёб, изо рта сошла розовая пена. Я разжал ему челюсть, поглядел. Прикушен край языка, и только, дёшево отделался. Веки его дрогнули, глаза открылись, мутные, никого не узнающие, и он тут же провалился в тяжёлый мёртвый сон.

— Всё, — сказал я избе. — Отгремело. Теперь он спать будет, час или два, и это правильный сон, будить нельзя. Перенесите на лавку, к стене, на бок положите. Обязательно на бок! Не навзничь.

Парня перенесли. Изба загудела, оживая, и в этом гуле я услышал за спиной голос смотрителя. И сразу мне он не понравился. Уж больно брезгливый тон.

— Стало быть, правду люди говорили. Порченый. — Смотритель глядел на спящего через избу, издали, как на нечистое место. — Всё, Санька, отъездился. Мне порченых при лошадях не надобно. Проспится, и чтоб духу его на станции больше не было!

Изба примолкла. Парень спал и не слышал, как решается его жизнь.

— Погоди гнать, хозяин. — Я поднялся с колен и вытер руки. — Сядь-ка. Разговор есть.

Мы сели к стойке. Смотритель глядел на меня настороженно, с готовым отказом на лице.

— Ваше благородие, вы человек проезжий, а мне тут жить. Порченый при станции…

— Никакой он не порченый, вот первое, что ты запомни. Хворь это. Такая же хворь, как грудная или костолом, только сидит она в голове. От беса в ней ничего нет, уж поверь мне. И к людям она не пристаёт, хоть из одной миски ешь.

— Хворь не хворь… — Смотритель мялся. — А ну как он на облучке эдак-то