"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он выложил под ней углубление — небольшое, с ладонь, аккуратное, и в него положил чистую тряпку.

— А это зачем?

— На всякий случай, — сказал Пашка. — Мало ли.

Он вытер руки.

— Брат, я знаю, что не придёт, — сказал он. — Тот, который был, — он был этого дома, и он с ним и кончился.

— Знаю.

— А угол пусть будет, — сказал Пашка. — Дом без угла — гостиница.

Шмелёв спросил в августе.

Они сидели на новом крыльце, доски были ещё жёлтые и пахли смолой, и Симоненко жарила во дворе на мангале, потому что кухню ещё не доделали.

— Мишань.

— Ну.

— Расскажи, — сказал Шмелёв.

Астахов повернул голову.

— Всё?

— Всё, — сказал Шмелёв. — С начала. С октября двадцать четвёртого, с парка.

— Костя, ты четыре года просил не называть вслух.

— Просил, — сказал Шмелёв. — И я был прав, и я об этом не жалею. Я четыре года работал и не сошёл с ума, и это, между прочим, целиком твоя заслуга.

Он поставил стакан.

— А теперь всё кончилось, — сказал он. — Он в СИЗО, книга в гараже, у тебя в кармане нет монеты, я это заметил, кстати, ты в неё раньше рукой лазил по двадцать раз на дню.

— Заметил.

— Я всё замечаю, — сказал Шмелёв. — Так вот. Я двенадцать лет служу, у меня нет ни жены, ни детей, ни кота. У меня есть работа и ты.

Он посмотрел на него.

— И я не хочу до пенсии сидеть рядом с человеком и знать про него половину, — сказал он.

Астахов долго молчал.

Потом он рассказал.

Он рассказывал четыре часа, до темноты, пока Симоненко не унесла мангал и не ушла спать, и пока Пашка не вынес им куртки, потому что августовские ночи в Слободе холодные.

Он рассказал про Заречный парк и про то, что увидел на танцплощадке в октябре двадцать четвёртого.

Про студёную, про подменного, про тихоболя, про банного жильца и про то, что лежит под линолеумом у порогов половины стариков этого города.

Про то, чем на самом деле был Ильчук, к которому он ездит пятый год.

Про приговоры внизу страницы и про то, что их девятьсот лет ставил его род.

Шмелёв слушал.

Он не перебил ни разу.

Когда Астахов замолчал, он посидел минуты две, глядя во двор, где стояла бетономешалка.

— Ну, — сказал он наконец. — Хорошо, что я не спрашивал четыре года.

— Почему?

— Потому что я бы не выдержал, — сказал Шмелёв.

Он потёр колено.

— А сейчас выдержу, — сказал он. — Потому что я это уже четыре года, оказывается, знаю. Просто не называл.

Он встал.

— Мишань, я одно спрошу и пойду, — сказал он. — Фельдшер тот, в переходе. Который мне плечо держал.

— Кислицын.

— Он жив?

— Жив, — сказал Астахов. — Пишет раз в год. Работает.

Шмелёв кивнул.

— Тогда я тебе кое-что должен, — сказал он. — Скажи ему при случае спасибо.

Гринько приехал в сентябре, на новоселье, с внуком девяти лет, которого посадили на качели, сколоченные Пашкой из остатков досок.

Он выглядел лучше, чем за все последние годы: загорел, поправился и приобрёл шляпу, в которой был совершенно неузнаваем.

— Дача, — объяснил он с отвращением. — Я, Астахов, копаю землю. Я. Землю.

— И как?

— Отвратительно, — сказал Гринько. — И я хожу туда каждый день.

Он оглядел дом.

— Отстроились.

— Отстроились.

— А коробки?

— В гараже на Литейной, — сказал Астахов. — Все шесть. И седьмая.

— Какая седьмая?

— Моя, — сказал Астахов. — Я её завёл в декабре. Там заключение Гуцу про оконную раму, ваши фотографии и объяснение Симоненко.

Гринько помолчал.

— Значит, началось, — сказал он.

— Что?

— Ваша серия, — сказал эксперт. — Мои шесть — за тридцать три года. Ваша первая — за четыре.

Он посмотрел на внука, который раскачивался всё выше.

— Астахов, — сказал он. — Письмо не открывайте.

— Не открою.

— И вот ещё, — сказал Гринько. — Я в июне перечитал свою опись, все семьсот шестьдесят четыре листа. И знаете, что я в ней исправил?

— Что?

— Ничего, — сказал эксперт. — Ни одной строчки. Тридцать три года — и всё правда.

Он поправил шляпу.

— Я, знаете, из-за этого сплю спокойно, — сказал он. — Не из-за того, что понял. А из-за того, что записал честно.

Литвин ушёл на пенсию в сентябре.

Ему исполнилось шестьдесят три, и ЖЭУ-4 отпустило его с почётной грамотой и бесплатной путёвкой в санаторий, от которой он отказался.

Двор на Полевой скинулся и купил ему телевизор, который он тоже не хотел, но взять пришлось.

Астахов приехал через неделю.

Они сидели в той же сторожке, которую новый дворник пока не занял, и пили чай из того же чайника.

— Не скучаете?

— Скучаю, — сказал Литвин. — Я сорок два года мёл. Я не знаю, что делать в семь утра.

— И что делаете?

— Хожу, — сказал он. — Просто хожу по району. По тем же улицам, тем же маршрутом.

Он поставил кружку.

— И слушаю, — сказал он.

Астахов поднял голову.

— Гордей Никитич.

— Не отговаривайте, — сказал дворник. — Я вам за три года сказал двенадцать раз, и один раз это спасло человека. Вы помните какой.

— Помню.

— Так вот, я теперь свободный человек, — сказал Литвин. — У меня пенсия, у меня двор, у меня время. Я буду ходить и слушать, и если что — я вам позвоню.

Он посмотрел на Астахова.

— Только вы трубку берите, — сказал он.

— Возьму.

— Я знаю, что возьмёте, — сказал Литвин. — Я про это, товарищ майор, всё думаю с той больницы.

— Про что?

— Про то, что я сорок лет чуял и молчал, — сказал он. — И что я в шестьдесят лет нашёл, кому звонить.

Он допил чай.

— Я вам вот что скажу на прощание, — сказал он. — Я в июне двадцать шестого сказал: надо бы побыстрее находить.

— Помню.

— Так вы нашли одного, — сказал Литвин. — Мальчика с