"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Участковый посмотрел на свои руки.

— Я хочу, чтоб мне кто-нибудь сказал, что я делаю правильно, — сказал он. — У нас Дробот в отпуске, Клименко в области, начальника нет, а баба пропала третьи сутки.

Астахов помолчал.

Потом он попросил телефон и записную книжку и сел в кровати, что было ошибкой, потому что рёбра ему это припомнили.

— Ручку дай, — сказал он.

Гринько приехал на шестой день, в халате поверх пиджака, потому что шёл из своего корпуса пешком через двор.

— Ну-с, — сказал он, останавливаясь в дверях. — Наконец-то я вас вижу в правильном положении.

— В каком?

— В горизонтальном, — сказал эксперт. — Астахов, вы не представляете, как я мечтал об этом три года.

Он сел на табурет и оглядел палату.

— Кормят?

— Нормально.

— Врут, — сказал Гринько. — Я тут тридцать три года через двор хожу, я знаю, чем тут кормят.

Он поставил на тумбочку банку.

— Мёд, — сказал он. — Не мой, я не пасечник. Соседкин.

Они помолчали.

— Аркадий Львович, — сказал Астахов. — Вы в декабре уходите.

— Ухожу.

— Уже точно?

— Уже подписано, — сказал Гринько. — Двадцать шестое декабря. Я специально выбрал, чтобы не в конце года и не в праздники, а то будет пьянка, а я не люблю.

Он потёр колено.

— Я вам, кстати, преемника выбрал, — сказал он. — Не своей властью, конечно, но я написал.

— Кого?

— Найдёнова, — сказал Гринько. — Ему тридцать четыре, он у меня четвёртый год. Не гений, но упрямый и въедливый, а это в нашей профессии дороже.

— Он знает?

— Про что?

Астахов посмотрел на него.

— Про коробки.

Гринько снял очки.

— Нет, — сказал он. — И не узнает.

— Почему?

— Потому что коробки я отдам вам, — сказал эксперт. — А Найдёнову я отдам микроскоп, кабинет и тридцать три года порядка. Это, между прочим, больше.

Он протёр стёкла и надел обратно.

— Я вам объясню, — сказал он. — Найдёнову тридцать четыре. У него дочь пошла в первый класс. Если я ему на прощание вручу шесть коробок с тем, что не объясняется, я испорчу человеку двадцать лет работы.

— А мне?

— А вам их уже испортили без меня, — сказал Гринько. — И, Астахов, я об этом три года думаю и вот что вам скажу, а вы не перебивайте.

— Слушаю.

— Я вас втянул, — сказал эксперт.

Астахов повернул голову.

— Что?

— В октябре двадцать четвёртого года, — сказал Гринько. — Заречный парк. Я вам тогда сказал: приходите ко мне, если ещё раз увидите эту линию. Не в отдел приходите. Ко мне.

Он смотрел мимо.

— Я это сказал, потому что мне было пятьдесят девять лет, у меня в шкафу лежали три коробки и мне было невыносимо одному, — сказал он. — Я, Астахов, зацепился за первого человека, который посмотрел на ту линию и не сказал «странгуляционная борозда».

— Я и так бы дошёл.

— Дошли бы, — согласился Гринько. — Но я вас подтолкнул, и я знал, что делаю, и я об этом жалею примерно раз в три месяца.

Он встал и застегнул халат.

— Вот и всё, что я хотел сказать, — проговорил он. — Поправляйтесь. И, ради всего святого, лежите положенный срок, я насмотрелся на тех, кто вставал раньше.

Он пошёл к двери и остановился.

— И знаете что, Астахов? — сказал он. — Раз в три месяца жалею, а в остальное время — нет.

— Почему?

— Потому что мне шестьдесят пять, и я в декабре уйду, — сказал Гринько. — И если бы я вас не подтолкнул, шесть коробок ушли бы на помойку в тот же день.

К вечеру у него на тумбочке лежали два листа, исписанных с двух сторон.

Астахов делал это впервые в жизни — расписывал розыск, не выходя из палаты, по пунктам, для человека, которому надо было сказать, что он делает правильно.

«1. Маршрут. Работа — Стеклова, 14. Дом — Полевая, 22. Пешком 26 минут. Пройти самому. Ножками, не на машине. Отметить каждую камеру, включая частные: магазины, аптеки, шлагбаумы, домофоны, автосервисы.

Дочь. Опросить отдельно от родни. Спросить не «что случилось», а: что мать делала последний месяц не как обычно. Меняла маршрут? Стала запирать дверь на два оборота? Появились новые звонки?

Работа. УК — это деньги и жильцы. Поднять: жалобы, конфликты, недостачи. Бухгалтер УК — это человек, который знает, кто сколько должен.

Телефон. Не только последняя станция. Взять детализацию за месяц. Смотреть не звонки, а изменение привычки: во сколько ложится, во сколько встаёт, где бывает.

Больницы и морги — ежедневно, лично, с фотографией. Не по телефону.

Двор. Кто выгуливает собак в 19:00–19:30. Это всегда одни и те же четыре-пять человек. Они видят всё и никогда не приходят сами».

Радченко читал, шевеля губами.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Это ж на неделю работы.

— Это на три дня, — сказал Астахов. — Если делать по порядку и не бегать.

— Я один.

Астахов посмотрел на него.

— Возьми стажёра, — сказал он. — И вот ещё что. Позвони Шмелёву и скажи, что я велел тебе помочь. Он матюкнётся и поможет.

Радченко сложил листы.

— А вы? — сказал он.

— А я лежу, — сказал Астахов. — И буду лежать двенадцать дней.

— Так вы мне звоните?

— Ты мне звони, — сказал Астахов. — Каждый вечер в девять. Что сделал, что нашёл, что не сходится.

Радченко ушёл, а он остался лежать и смотреть в потолок, и думал о том, что впервые за двенадцать лет службы отдал розыск в чужие руки и не поехал сам.

Это оказалось хуже перелома.

Литвин приехал на четвёртый день, без звонка.

Он вошёл в палату в чистой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, с сумкой, из которой торчал термос, и остановился у порога.

— Товарищ майор.

— Гордей Никитич.

— Мне Радченко сказал.

Он сел на табурет и поставил сумку на пол.

— Я вам компот принёс, — сказал он. — Сливовый. Я его сам варю, у меня племянница из Ключей сливу привозит.

— Спасибо.