Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

— Он, господине.

— Храбёр!

Грязной стиснул кулаки, представляя как сдирает кожу проклятому слуге схизматиков, как ломает рёбра, выдирая их вместе с мясом раскалённым крюком. Вор, что на самого государя худое замыслил, лёгкой смерти не заслуживает!

Нельзя! Нельзя этого Иуду даже пальцем тронуть! Кто тогда его ответ латинянину отвезёт?

— Пусть его, — со вздохом отказался от соблазна Грязной. — Пусть латинянин думает, что я его угрозы испугался. Борису потом не несдобровать, зато волю государеву выполним. И ты, глядишь, во главе приказа сядешь. Одному Черкасскому веры не много будет. Иное дело если королю о том же самом, его духовник скажет.

Матвей кивнул соглашаясь. Очень непростое задание ему царь-батюшка дал; польские отряды в нужное место заманить. Решится Сигизмунд на штурм Поклонный горы или просто блокирует войско Скопина-Шуйского, не так уж и важно. И в том, и в другом случае, удара интервентов по самой Москве не избежать. Ведь по мнению польских полководцев, все основные воинские силы сосредоточились под рукой князя Михаила, а в Москве большая часть защитников состояла из ополчения и немногочисленных стрелецких и казачьих отрядов. Одним решительным ударом захватить столицу московитов, уничтожить ставшего костью в горле Годунова, посадить на трон младенца-Шуйского, объявив регентом одного из предателей-бояр или самого короля; соблазн слишком велик. Получится, и все московиты склонят голову перед новым правительством, а там, со временем, младенец может умереть, освободив престол либо для королевича, либо для самого Сигизмунда.

Вот государь и хотел, раз вражеской атаки на город не избежать, чтобы поляки нанесли главный удар через Чертольские ворота, где их будет ждать горячий приём. И будущего главу тайного приказа этой проблемой озадачил. Что хочешь, мол, делай, хоть сам перебежчиком становись и польского короля убеждай, а результат вынь да положи.

Впрочем, Матвей унынию предаваться не стал, тем более, что его бывший хозяин, боярин Василий Грязной, несмотря на болезнь и немочь, в стороне от этого дела оставаться не пожелал, найдя выход из трудной ситуации.

Князь Иван Борисович Черкасский, племянник самого Филарета, ещё в конце прошлого века будучи деятельным участником заговора Романовых, едва не погиб, чудом не оказавшись в Пелыме в одной избе с сидевшими на цепи Иваном и Василием Романовыми. С тех пор Черкасский (как и Иван Романов), ни в каких заговорах больше не участвовал, стараясь не отсвечивать. Не предавал Бориса Годунова, никак не отреагировав на появление ЛжеДмитрия I, не участвовал в свержении самозванца на стороне Шуйских, не отъезжал в лагерь второго самозванца, отклонил призыв к восстанию Богдана Бельского. Тихий такой, в общем, товарищ, не проблемный, что, впрочем, не мешало мне относится к племяннику Филарета с большим подозрением и по карьерной лестнице не продвигать.

Вот к нему и обратился всесильный государев слуга, предложив породниться (Грязнов, мысленно похоронив Бориса, решил срочно женить своего последнего внука, а сестра князя Черкасского Ирина, как раз подходила по возрасту) и будущему родственнику свою протекцию при государе. Ну а то, что князь за это должен был написать письмо Филарету с обещанием открыть Чертольские ворота и помочь полякам ворваться в белый город, так чего ради счастья сестры и своего благополучия не сделаешь? Предавали и за меньшее.

— Порох под воротами заложили?

— Да, Василий Григорьевич, — кивнул в ответ Матвей. — Я было и человека фитиль поджечь, когда ляхи через ворота в город войдут, нашёл, да у государя свой на примете есть.

— Пусть и твой будет, — подумав, решил боярин. — Мало ли что с государевым человеком может случиться. Кто первый доберётся, тот башенку над воротами и взорвёт. Только вот что я скажу тебе, Матвей. Получится часть польского войска под нашими пушками в Скородоме запереть, то дело хорошее. А только справимся ли? Сила у ворогов немалая, а воевать они умеют. Здесь рисковать нельзя. Поэтому я думаю, ещё нашим воям помочь.

— Это как?

— А так, что спрячем верных людишек в домах, что вдоль городской стены стоят. Ляхи к Белому городу рваться будут, не должны быстро найти. А как взрыв у Чертольских ворот услышат, так и вылезут. И дома те подожгут.

— Да как же так, милостивец, — отшатнулся от старика Лызлов. — Собственными руками Москву поджечь! Это же полгорода выгореть может!

— И пусть горит, — пресёк все сомнения Грязной. — Фёдор мне не раз говорил, что хорошо бы все эти избушки снести и по уму, по новой земляной город отстроить. Вот мы ему нечаянно и пособим, — захихикал старик. — А заодно и всех ворогов, что в город ворвутся, погубим. Штурмовать стены, когда за спиной пожар пылает, не шибко сподручно. Тут главное всё тайно сделать, чтобы государь не поведал. Узнает; ни тебе, ни мне не здобровать. Пусть думает, что это поляки с огнём баловаться удумали. Потому всех людишек, кто после этого дела выжить сумеет, ты в моем поместье собери. А дальше сам ведаешь, что делать нужно.

— Как повелишь, Василий Григорьевич, — проглотил застрявший в горле комок Матвей. — Никто о том не проведает.

22 июня 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Я упорно поднимался, преодолевая пролёт за пролётом. За спиной натужно пыхтел думный дьяк Семёнов и укоризненно сопел носом Никифор, тащивший массивный столец, футляр с подзорной трубой и плотно скрученный моток верёвки из конского волоса.

А вот нечего было вслед за мной на колокольню тащится! От кого меня там охранять? Не от Ивана же. Так у моего секретаря для душегубства и без того возможностей хватает. Как-никак, два раза на дню ко мне в кабинет с докладом приходит. Сунул в бок засапожник, пока я бумаги читаю, сказал рындам на выходе, что царь беспокоить не велел и дёру из дворца. При определённом везении, есть шанс удрать. А тут с колокольни куда удирать? Одна дорога — головой вниз. Всё лучше, чем за цареубийство смерть лютую принимать.

Остаётся, звонарь. Но Симеон, если по виду судить, седьмой десяток разменял. Вроде и крепкий ещё старик, но супротив нас с Семёновым нипочём не сдюжит. Да и зачем престарелому пономарю на жизнь своего государя умышлять? Он ещё у моего батюшки в чести был и тот его как-то раз за благолепный перезвон золотым пожаловал.

В общем, незачем было Никифору на этакую верхотуру следом за мной лезть. Там и без него тесно. Так нет же, пока из дворца до колокольни Ивана Великого ехал, всю душу своим нытьём успел вынуть.