Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин
— А скажи мне, Ваня, кто в нашем государстве вправе поместья да вотчины жаловать?
— Дык, ты, государь, — Семёнов замялся, мгновенно сообразив, что ласковые нотки в моём голосе не сулят ему ничего хорошего. — Ну, отец Иаков ещё может жалованную грамоту на патриаршие земли выдавать.
— Правильно, — добавил я в свои слова ещё больше патоки. — А воеводе даровать или лишать поместий по чину будет?
— Не по чину, царь-батюшка, — тоскливо оглянулся по сторонам дьяк. Он уже и сам был не рад, что высунулся навстречу мне из дворца. Вон уже и стремянные возле коней застыли, со злорадством наблюдая, как царь устраивает выволочку всесильному секретарю. — Этим не воевода, а дьяки в приказе ведают.
— А вот и нет, — ехидно возразил я ему. — Вон Федька Барятинский восхотел да и отобрал своей волей дарованное мной поместье. Вместо меня теперь решает, кого из моих воевод жаловать, а на кого опалу возложить, — наябедничал я ухмыляющемуся Никифору. — Как думаешь, Никифор, может мне князя в Москву позвать да вместо себя на трон посадить? Вон, и Ваня его хвалит.
— Можно и на трон, — прохрипел, подъезжая Грязной. Матвейка, шустро соскочив с коня, помог боярину слезть на землю, сунул в руку посох. — Помнится, государь Иван Васильевич Семёна Бекбулатовича вместо себя на Москве сажал. А можно и повыше да вместе с теми, кто самоуправство покрывает, князя подсадить. На всё твоя воля, Фёдор Борисович.
Я бросился к Василию, не дав отбить поклон. Совсем сдал старик. На одном упрямстве держится. Вон как рука с посохом дрожит. Но Москву по-прежнему в кулаке держит. Вон и Семёнов совсем с лица сбледнул. Не удивлюсь, если он государева слугу намного больше чем самого государя боится.
— Челобитную мне принесёшь, — решил я завершить воспитательную процедуру. Теперь дьяк самоуправство какого-нибудь воеводы нипочём без внимания не оставит. — Хотя, — я поискал глазами Косаря. Тот уже успел затесаться промеж стремянных, стараясь больше не отсвечивать. — А где сама, Агафья, Фёдор? И чего это ты за неё просить удумал?
— Должок у меня перед Тимофеем, государь, — пробормотал тот, внимательно разглядывая мостовую под ногами. — Он меня в Калуге приветил. Даром, что в большие люди вышел, чиниться не стал. Ещё и головой рискнул, охрану царского обоза вору доверив. А я, значит, его вдову с порога прогоню? — всё же поднял он на меня глаза. — А Агафья с детьми покуда у меня живёт. Не успел Тимофей в Москве собственным домом обзавестись.
— Завтра поутру ко мне приведёшь. Как-нибудь да найдём на Барятинского управу. Ступай, — и отпустив сотника, повернулся к Грязному. — Зачем приехал, Василий Григорьевич? Просил же с постели не вставать, раз недужится! Нужно что, Матвея бы ко мне с весточкой послал.
— Поговорить нужно, Фёдор Борисович, — прохрипел боярин, опираясь на посох. — Ты уж удели своему холопу немного времени, государь. Сделай милость.
— Ну, пошли, коли так.
Пока неспешно шли к кабинету (Грязной шёл с трудом, бережно поддерживаемый Матвеем), всё гадал, что заставило старика подняться с постели. Видимо, понимает, боярин, что скорее всего не оправится от навалившейся на него хвори, что-то важное перед смертью сказать хочет.
— Чего тебе? — оглянулся я на Семёнова уже перед входом в кабинет, заметив свиток в руке. Обычно глава канцелярии заходил ко мне с докладом вечером и утром. — Что-то срочное?
— От главы волжского приказа, думного дьяка Кузьмы Минина послание гонец привёз.
— Что там?
— На самоуправство волжских воевод жалуется; мол, его слушать перестали, каждый по своему свершить норовит. И оттого всему делу поруха великая.
Ну, вот. И тут воеводы своевольничать начали. Хотя здесь как раз ожидаемо всё. И так Годуновы, благодаря моему внушению, полтора года примерно себя вели; водный путь по Волге от воров и татей очистили, города на её берегах укрепили, ещё две крепости на месте современных Ульяновска и Балахово возвели. Но любые внушения постепенно забываются и им на смену постепенно приходит чувство безнаказанности и значимости собственной власти, превращая засидевшегося на одном месте воеводу в местного царька.
Ладно, пусть ещё немного «поцарствуют». Эти хотя бы преданы и мою руку держат. Не время им замену искать и тем более уездную реформу проводить. Сначала нужно польско-литовское нашествие отразить.
— Позже почитаю. Иди, покуда.
В кабинет вошли втроём. Матвей помог боярину сесть на лавку, отступил в сторону, застыв возле двери. Я сел напротив, пытливо поглядывая на старика. Грязной облокотился на стену, облечённо вздохнул, вытерев дрожащей рукой пот со лба.
— Умру я скоро, Фёдор, — впервые по-простому назвал меня Василий. — С каждым днём сила на убыль идёт. Сегодня с постели едва поднялся. Видимо пришло время перед Господом ответ держать.
Я промолчал, не найдя слов для ответа. Да и что тут скажешь? То, что бывший опричник плох, невооружённым взглядом видно. Убеждать старика в обратном; лукавить. Да и не нуждается боярин в моей жалости. Не тот типаж. Он наверняка и грядущей смерти не страшится, особенно теперь, когда род свой возвысил, рядом с троном поставив. Вот разве что насчёт этого ещё раз пообещать?
— На всё воля Божья, Василий Григорьевич. Но если призовёт тебя Господь, знай: внуки твои у меня в чести будут.
— Бориску из плен вызволи, Фёдор Борисович.
— Вызволю. То моя вина. Всех дворян, кто к ляхам в плен попал, выкуплю; казны не пожалею.
Старик кивнул, принимая на веру мои слова, оглянулся на замершего соляным столбом Матвея.
— Борис с Василием тебе верными холопами будут, государь, в том не сомневайся. А только службу свою им передать не могу. Не по силам она им будет, — признался он. — Потому и хочу возле тебя ещё и Матвейку Лызлова поставить. Холоп он верный да расторопный. Во всех моих делах помощником был. Обо всём ведает.
Теперь уже я оглянулся на холопа Грязнова. Вот, значит, зачем боярин его с собой притащил. Замену себе готовит.
— Сдюжит ли?
— Сдюжит, государь, — заверил меня боярин. — Я и так многое