Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Мы просидели над реляциями долго. Он диктовал, а я перекладывал это на казенный язык. Выходило суховато, но так и нужно. Без вранья. Лихарев сказал, что нигде так не брешут, как на войне или на охоте, но в нашем случае ничего выдумывать было не нужно. Вот мы и написали про плоты, про заряды с нажимными усами, про то, как Стрижак с пластунами в брезенте переправился и снял японского командира (тут пришлось звать Стрижака, чтоб рассказал, как было на месте). Про глушитель тоже пришлось сказать. Без него вся вылазка не стоила бы ничего, и если умолчать о нем никто не поверит, что произошедшее было возможно.

Кстати, о глушителе.

Когда мы наконец-то все дописали, я отправился искать Воздвиженского.

— Аркадий Игнатьевич, есть разговор. Про трубку нашу.

— Про глушитель? — Он оживился. Явно стало очень интересно. — Слушаю.

— Лихарев реляцию про потопление и про вылазку Стрижака пишет. На всех на нас. Про трубку там будет сказано. А раз так, почему бы нам вместе ее заодно и не закрепить за собой? Казенное перо о ней все равно упоминает, там может все к одному!

— Гм, — сказал артиллерист. — Привилегию хотите взять. Патент. Знаю о таком.

— Хочу. Штука вышла дельная. Тихий выстрел на войне дорогого стоит. Что-то такое сейчас вроде пытаются изобретать, но насколько у кого получается — сказать трудно. А у нас случай еще и удобный для продвижения. Дело боевое, свежее, много свидетелей того, что действует.

Воздвиженский закивал.

— Дело говорите. Заявку надо составить как следует. Не впопыхах. Чертеж в проекциях, разрез, спецификация, пояснительная записка. Чтоб в Главном артиллерийском управлении открыли и сразу видели грамотную руку, а не самоделку. Только вы же это все придумали, я вам зачем! Делайте привилегию на себя, а я просто помогу!

— Я в чертежах слаб. А вы человек с образованием. И мне не жаль поделиться мыслями. Да и с вами совместно все гораздо быстрей пойдет. Вам, как боевому офицеру, сведущему в технике и в военном деле, доверия куда больше. Посмотрит какой-нибудь генерал или промышленник и скажет — придумал человек, который разбирается! Не кто-то со стороны, не сумасшедший изобретатель! Вы же вроде Михайловское артиллерийское заканчивали, верно?

Он приосанился. Про свое Михайловское артиллерийское училище он поминал редко, но говорил о нем с гордостью.

— Тогда конечно, — сказал он. — Я всей душой помочь. Спасибо вам огромное, я ваш должник! Будем вместе пробивать нужную армии вещь сквозь чиновничьи заслоны. Конечно, я начерчу. Как учили! У меня и бумага миллиметровая есть, и готовальня. В трех видах дам, спереди, сбоку, в разрезе. Каждую шайбу пронумерую, каждую прокладку. Запишу, что латунь, что резина, какая толщина. Все будет идеально!

И началось. Он засел за чертежи. Рисовал глушитель так, как да Винчи над «Джокондой», наверное, не работал. Линии тонкие, четкие, размеры проставлены. На бумаге наша более чем неказистая трубка из пушечной гильзы, набитая шайбами и войлоком сделалась изящнейшим механизмом. Каморы, перегородки, обтюрирующие прокладки. Красиво, черт возьми. Хоть не делай глушитель в реальности, не порть впечатление от картинки.

Пояснительную записку Воздвиженский писал сухо, точно, без единого лишнего слова. «Прибор предназначен для уменьшения звука выстрела револьвера образца 1895 года системы Нагана путем последовательного расширения и охлаждения пороховых газов в ряде камор». И дальше в том же роде, страницы на три.

— Ну вот, — сказал он, откладывая перо. — Теперь под этим подпись поставим.

Он сложил листы аккуратной стопкой.

— Дальше будет так. Реляцию и заявку командир отправит в штаб армии. Там, оценив то, что прибор в деле себя показал хорошо, пошлют чертежи в Петербург фельдъегерской связью, с военным курьером, прямо в Главное артиллерийское управление, в ГАУ. И там обязаны в тот же день, как бумаги придут, отметить число их поступления. Это и называется установлением приоритета.

— Хорошо придумано, — сказал я.

Не стал объяснять, что уже знаком с системой патентования. Потом как-нибудь. Если будет нужно.

— Не придумано, а заведено. Порядок такой. — Он поднялся, сунул листы в кожаную папку, так странно смотревшуюся здесь. — Отнесу командиру, пусть приложит к реляции. Описание технического средства, обеспечившего успех операции. Красиво звучит!

— Да, точно.

С этой папкой он и ушел к Лихареву, довольный сверх всякой меры.

А война, между тем, притихла.

С моря не били — второй канонерки у японцев для наших позиций не нашлось. Ни обстрелов, ни ночных вылазок. Тишина стояла такая, что солдаты начали от скуки маяться (так себе у меня вышла шутка). То ли новый японский командир еще не пришел, то ли еще не разобрался в хозяйстве. А может, просто духом упали после того, что случилось. Хотя кто там солдат спрашивает. Дадут приказ, и вперед. Что ты чувствуешь — дело двадцатое. Бунтовать в японской армии никто не будет.

Раненые мои поправлялись. Рана Пахомова перестала гореть, он начал хорошо есть, а это добрый знак. Лагута — тот, что с дырой в бедре, тоже пошел на лад. Краснота вокруг раны, что меня насторожила, спала. Пока обходилось без нагноения, тьфу-тьфу. С остальными тоже вроде было все нормально.

До пенициллина было еще несколько дней. Я заходил в теплую землянку, снимал с банок ватные пробки и смотрел. Понемногу проступали островки плесени, редкие, бледные. Плесени спешить некуда. Мне, в отличии от нее, спешить было куда, но раненые, слава богу, держались и так. Значит, все шло как надо. Пусть растет.

Так прошло несколько тихих дня. А потом пришел обоз.

Его услышали задолго до того, как увидели. По степи катился скрип, дикий, немазаный, на разные голоса. Будто разом визжали сотни несмазанных дверей. Я сперва не понял, что это, вышел из землянки, а там уже кричат — обоз, обоз идет.

Он приходил к нам примерно раз в неделю — десять дней, и всегда это было целое событие. В отряде, отрезанном от всего, забытом в устье реки, приход тридцати-сорока повозок с провиантом и припасом значил очень много.

Кавалькада вытягивалась из степи длинной цепью. Впереди и по бокам ехал конвой, десятка два верховых с винтовками поперек седла. За ними тянулись повозки, всякие вперемешку. Казенные двуколки, легкие, на двух колесах, в одну или пару лошадей. Патронные, с железными ящиками. Аптекарские, с полками внутри под склянки. А между ними ползли маньчжурские арбы, огромные, неуклюжие, и это