Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Стрижак поднял наган с тяжёлой латунной трубкой на конце. Прицелился в затылок под меховым воротником. Короткий глухой хлопок. В нос ударило порохом и горелым медицинским каучуком. Часовой у ворот осел, будто ноги под ним подломились. Второй пластун в тот же миг снял второго, у тропы. Казаки подбежали, наклонились и добили кинжалами. Чтоб наверняка. Так надёжнее.

Двое остались страховать у ворот. Остальные во главе со Стрижаком поддели щеколду ножом и бесшумно вошли в дом.

Комната командира.

Огромный кан, подогреваемая кирпичная лежанка, застелен дорогим шёлком. В углу устроен алтарь, синтоистская камидана. Перед ним в плошке тлели благовония, пахло сладко и непонятно. На стене прибит белый шёлковый свиток с чёрной каллиграфией. На столе аккуратно разложены штабные карты, а рядом с ними толстая бамбуковая палка, покрытая бурыми пятнами засохшей солдатской крови. А над всем этим, на особой деревянной подставке, покоился древний фамильный меч в чёрных лаковых ножнах. Командир спал не на перине, а на жёстком деревянном топчане, как подобает истинному самураю. Рядом под рукой лежал револьвер.

Полная тишина. И всё же японец каким-то звериным чутьем вырвался из сна, распахнул глаза и схватился за револьвер. Но Стрижак оказался быстрее и вскинул наган. Глушитель, из которого пуля уже вырвала кусок резины, хлопнул громче прежнего. Будто щёлкнули кнутом, но всё равно еще тихо. Тут же выстрелили и другие. Командир дёрнулся и обмяк. Рука с револьвером так и не поднялась.

Дальше действовали быстро, без слов. Один пластун сгрёб в мешок карты и прочие бумаги со стола. Стрижак взял с подставки фамильный меч, а с пола поднял револьвер убитого. Он оглядел комнату напоследок и мотнул головой к выходу.

Группа так же тихо растворилась во дворе. Мимо жаровни, вдоль стены, к воротам, где ждали двое. Оттуда бегом к берегу. Влезли в брезентовые костюмы, затянулись, плюхнулись на свои камышовые плотики и погребли изо всех сил, вжимаясь в холодную и спасительную чёрную воду, сливаясь с ней воедино.

Они успели отплыть далеко, когда тишину над заливом разорвал истошный крик. То ли сменный караул наткнулся на тела, то ли денщик сунулся к командиру, то ли еще что-то. Казаки обернулись на плотиках. Над японским берегом с шипением взлетали магниевые ракеты, люсткугели, заливая воду и берег мертвенным светом. Там суетились, кричали, раздавались команды. Берег озарился десятками вспышек, японцы принялись беспорядочно палить в темноту залива, в камыши. Вода вдалеке вскипала от пуль. Но пластуны уже растворились во тьме, вне досягаемости, и белый свет ракет до них не дотягивался.

— Поздно спохватились, черти, — усмехнулся Стрижак.

Через час изнурительной гребли плоты ткнулись в родной берег. Здесь их уже ждали. Из камышей поднялись фигуры в шинелях.

* * *

Пластуны вываливались из воды на берег и падали на колени прямо в грязь. Адреналин спал, и силы ушли. Руки тряслись от чудовищного перенапряжения и холода. Мы и солдаты стягивали с них тяжеленные костюмы, стоявшие колом от ледяной воды. Из-под брезента казаки выходили еле двигающиеся, но живые и целые. На плечи им набрасывали тулупы, совали в руки фляжки с разведенным спиртом. Пейте, согревайтесь. Заслужили.

Стрижак вытащил из снятого костюма свёрток в чёрном лаке и протянул мне.

— Твоя задумка сработала, доктор, — сказал он, тяжело дыша.

Я взял меч. Он был тяжелее, чем казался. Уставших, шатающихся от слабости казаков бережно, под руки, повели через камыш в тепло землянок, где уже топились печи и грелась вода. А за спиной, за чёрным заливом, всё не унималась и била в пустоту беспорядочная японская пальба.

* * *

Лихарев сидел за бумагами и писал. Рядом на столе лежала небольшая горка испорченных листков. Его лицо выражало «готов в любую атаку, только не писать больше вот это все».

— А, доктор. — Он не поднял головы. — Кстати вы. Садитесь. Помогать будете. Наверняка пишете хорошо, я чувствую.

Я сел на ящик.

— Реляции пишу. — Он ткнул пером в бумагу. — Наградные, будь они неладны. На вас, кстати, тоже. За лодку эту потопленную и за то, что Стрижаку помогли японского командира прибрать. Награды, дело, конечно, хорошее. Только теперь надобно все это на бумаге изложить, да так, чтоб в штабе прочли и не поморщились. Дела были серьезные, высоко бумага пойдет, надо, чтоб не единой помарки, ни одного неправильного слова. Увидит какой-нибудь секретарь кривой поворот в предложении, поморщится, и не в ту папку положит. А нам надо именно в ту. Бумаги в которой генерал подпишет.

— Помогу, если надо.

— Надо. — Он отложил перо, потер щетину ладонью. — И вы вот что уясните для начала, вдруг не знаете. Вы ведь человек не военный. Награда, она с разной скоростью ходит. То есть смотря на кого. Нижним чинам проще всего. Солдату Георгиевский крест или медаль дают быстро, без долгих проволочек. Отличился, командир написал, начальство утвердило, и повесили ему крест на грудь. Тут никаких особых препятствий.

— Гм… А офицерам?

— Офицерам дольше. Тем же Стрижаку, Воздвиженскому. Орден офицеру идет по инстанциям, через капитул, там его вертят и так и эдак, соответствует ли статуту, не напутал ли чего командир. Месяц-два — запросто. Обычное дело, никто и не торопится.

Он помолчал, глядя на меня исподлобья.

— А вот с вами, доктор, вовсе особая история.

— Догадываюсь…

— Правильно делаете. Вы у меня кто? Зауряд-врач при Красном Кресте. Чиновник! Это все замедляет. К тому же за уничтожение канонерки вам, думаю, дадут Святого Владимира четвертой степени с мечами. Это отлично, но время! Генерал не может сам вручить «Владимира»! Документы из Маньчжурии едут по Транссибу в Петербург, в Капитул орденов. Там их проверяют, затем они ложатся на стол Императору. Он лично подписывает указ. Только после этого указ публикуется в «Русском инвалиде» (то есть, в официальной военной газете), и орден отправляется на фронт искать своего обладателя. Вот так. Я вас предупреждаю сразу, чтоб потом обиды не было.

Я усмехнулся.

— Обиды не будет. Мне орден без большой надобности, я человек скромный. Мне бы бумагу, что от меня на фронте была польза. Одну, но нужную. Для врачебной Академии. Отличившемуся боевому врачу.

Лихарев хмыкнул.

— Ну с этим-то проблем никаких. Но про подвиги тоже забывать не надо. Что-то дадут точно, говорю с уверенностью. Когда и что — это