Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

Румянцев выдохнул.

— Ничего. В том и дело. Там восемь лет жизни, которые можно прочитать как угодно. В двадцать седьмом я писал, что линия ЦК губит внутрипартийную дискуссию. В двадцать восьмом писал обратное. Потом каялся. Потом ругал тех, кто каялся позже меня. Хотите доказать, что я подлец, — бумаги есть. Что я убил Кирова — там этого нет.

Никто не перебил.

Орлов спросил:

— Котолынов организовывал встречи?

— Иногда.

— Политические?

— Какие ещё бывают встречи бывших зиновьевцев, когда их пятеро за столом?

— Значит, организация была?

Румянцев покачал головой.

— Вот этого я не сказал.

— А что сказали?

— Что мы говорили о политике. Много. Глупо. Иногда зло. Кто-то хотел обратно наверх. Кто-то хотел, чтобы сняли Чудова. Кто-то терпеть не мог Кирова. Я хотел нормальную работу и чтобы мне перестали тыкать двадцать седьмым годом.

— Кто не мог терпеть Кирова?

Румянцев отвернулся.

— Вот за этим вы и спрашиваете.

— Конечно.

— Назову — его возьмут.

— Не назовёте — возьмут вас.

Ягода тихо сказал:

— Товарищ Сталин, это уже можно не объяснять.

Орлов посмотрел на него.

— Я ему ничего не обещал.

Румянцев провёл ладонями по брюкам.

— Шатский говорил резко. Про Кирова тоже. Но «убить» при мне не говорил.

— Ещё?

— Мясников. Говорил, что ленинградская организация при Кирове стала кладбищем для тех, кто ошибся однажды.

Агранов записал фамилию.

— Николаев присутствовал?

— Нет.

— Откуда уверены?

— Я бы запомнил.

— Почему?

Румянцев усмехнулся устало.

— Потому что он всем мешал говорить о себе.

Это было первое человеческое описание Николаева за весь разговор.

Орлов велел записать дословно.

На прямые вопросы о поручениях Николаеву, деньгах, оружии и пропуске Румянцев ответил отрицательно.

Ягода постучал ногтем по октябрьскому письму.

— Зато у вас есть встречи, старая организация, ненависть к руководству и человек, который в итоге стреляет в Кирова.

Румянцев посмотрел на него.

— Тогда зачем вам я? У вас уже всё готово.

Ягода не обиделся.

— Чтобы проверить, насколько готово.

— Проверяете обычно после ареста?

— Когда как.

— Сегодня мне повезло?

— Это вы вечером решите.

Орлов остановил их.

— Румянцева оставить до проверки звонка и писем. Старые бумаги к делу Кирова без отдельного основания не подшивать. Протокол сохранить целиком.

Румянцев поднялся.

— Товарищ Сталин.

Орлов посмотрел на него.

— Котолынов меня назвал?

— Назвал.

Румянцев кивнул. Ни удивления, ни обиды.

— Тогда передайте ему: я тоже.

— Сам передадите, когда разрешат очную ставку.

Румянцев впервые потерял спокойствие.

— Очную ставку?

— А вы думали, фамилии можно раздавать без сдачи?

Румянцева увели.

К 17:10 установили: новый список печатали в особом секторе обкома. Чудов потребовал поднять дежурных; Ягода тут же предложил проверить и самого заведующего сектором. Орлов велел опросить троих имевших доступ к машинке раздельно.

Через несколько минут Поскрёбышев открыл дверь и пропустил Жданова с Чудовым. До этого Андрей Александрович в комнате не присутствовал; теперь он вошёл с копией акта осмотра машинки и остался стоять. Чудов сел только после короткого кивка Орлова. Ягода не предложил ему ни бумаги, ни объяснений — сразу спросил, кто мог получить ключ от особого сектора после окончания рабочего дня.

— Дежурный секретарь, заведующий сектором, мой помощник. Если был вызов сверху — могли открыть по звонку.

— Чьему звонку? — спросил Жданов.

— Вот это и устанавливаем.

Жданов положил акт перед Орловым.

— Тогда разделите. НКВД проверяет, кто входил. Я подниму партийную цепочку: кто звонил, кто имел право сказать «от обкома», кто выписывал ключ. Иначе завтра каждый будет ссылаться на соседа.

Ягода посмотрел на него без улыбки.

— Только людей до опроса не предупреждайте.

— Моих людей мне учить не надо, Генрих Григорьевич.

— После списка без автора — надо всех.

Чудов дёрнул щекой. Ещё вчера это был его аппарат, его коридоры, его особый сектор. Теперь московский нарком и человек из ЦК обсуждали его сотрудников при нём так, будто сам Чудов уже стоял одной ногой по другую сторону стола.

Орлов отодвинул акт обратно к Жданову.

— Поднимите журнал ключей и внутренние соединения. Оригиналы не уносить. Снимите копии при Чудове. Тех троих — по одному сюда, без разговоров между собой.

— Сделаем, — сказал Жданов.

Он вышел первым. Чудов задержался у двери.

— Товарищ Сталин, я отвечаю за особый сектор.

— Поэтому и останешься рядом, пока не узнаем, кто им пользовался.

Чудов кивнул и вышел следом. Поскрёбышев закрыл дверь и только после этого вернулся к журналу. Список теперь бил сразу по НКВД и по ленинградскому партийному аппарату.

Ягода сказал:

— И всё же мы вернулись к бывшим.

— Мы от них не уходили.

— Тогда зафиксируем линию, товарищ Сталин. Для всех. Принадлежность к бывшей зиновьевской оппозиции является основанием для проверки?

Молотов поднял голову.

Вопрос был поставлен правильно. Слишком правильно.

Скажи «нет» — и завтра половина Политбюро услышит, что Сталин закрыл глаза на старую оппозицию через два дня после убийства Кирова. Скажи «да» — Ягода получит обратно весь список, только с другой шапкой.

Орлов посмотрел на Котолыновские листы.

— Является.

Ягода подождал.

— Для задержания?

— Для проверки.

— Для обыска?

— По отдельному основанию.

— Для дела Кирова?

— Только если проверка даст связь с убийством.

Ягода кивнул.

— Теперь понятно.

— Вам давно было понятно.

— Мне нужно было, чтобы стало понятно секретарю.

Молотов не улыбнулся.

— Стало. Я записал.

Орлов посмотрел на него.

— Повторите.

Молотов прочёл без запинки:

— Бывшая принадлежность к зиновьевской оппозиции — основание для проверки. Задержание и обыск — по отдельным материалам. В дело об убийстве Кирова включать только установленную связь с убийством.

— Так и оставьте.

— В Москве можно повторить?

— Полностью.

— Полностью и повторю.

В 17:43 истёк срок по первым задержанным раньше, чем Орлов ожидал. Поскрёбышев напомнил сам.

Гончарова и Андреева отпускали под наблюдение. Беляева оставляли до проверки связи с домом Николаева. Кудрявцев и Лисовский уходили в отдельную партийную проверку. Сафронов оставался под стражей из-за записи «Л.Н.», бланка пропуска и встречи с Николаевым.

Ягода подписывал карточки одну за другой.

На Андрееве остановился.

— Завтра он расскажет всему дому, что его взяли ночью и отпустили после вашего приезда.

— Расскажет.

— Что теперь можно переждать первые сутки. Раньше человек боялся самой фамилии в списке. Теперь будет рассчитывать на пересмотр.

Орлов взял карточку Андреева.

— А вы хотите, чтобы он боялся списка или следствия?

Ягода ответил сразу:

— Я хочу, чтобы следующий Николаев боялся не списка. Нас.

Хороший ответ. Почти сталинский.

— Тогда найдите следующего Николаева раньше выстрела.

Ягода поставил подпись.

В 18:05 из соседней комнаты попросил бумагу Котолынов. Поскрёбышев принёс чистый лист, поставил время и остался у двери.

Через девять минут Котолынов вернул исписанную страницу. На ней было семь фамилий. Возле трёх — адреса.