Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

— Хорошо. Считайте, что я. Была организация после вашего покаяния?

Усмешка исчезла.

— Организации, где мне давали поручения против партии, не было.

— А такой, где поручения давали вы?

Котолынов вдохнул через нос.

— Нет.

— Это запишите, — сказал Орлов Поскрёбышеву.

Секретарь записал.

— Теперь фамилии тех, с кем встречались за последние два месяца. Не потому, что они убийцы. Потому, что вы утверждаете, будто организации нет. Проверим.

Котолынов назвал Румянцева первым. Потом Соколова. После паузы — Шатского. Ещё двух фамилий в списке на двадцать четыре не было.

Ягода сразу спросил адреса.

— Одного не знаю. Второй работает на Васильевском.

— Фамилии полностью.

Котолынов назвал.

Поскрёбышев писал. Молотов смотрел на Котолынова поверх очков.

— Вы только что добавили к списку ещё двоих, — сказал он.

— Я ответил на вопрос.

— Понимаете, что с ними будет?

— А со мной что будет, если я совру?

Молотов закрыл блокнот.

— Что вы хотите за эти фамилии? — спросил он.

Котолынов быстро поднял голову.

— Ничего.

— Тогда зачем пришли?

— Я сказал.

— Вы принесли бумагу, в которой стоите третьим. Назвали ещё пятерых. Трое уже в этой бумаге. Двух там не было. И всё это бесплатно?

Котолынов побледнел.

— Я хочу, чтобы меня судили за то, что я делал.

— Что делали?

— Был в оппозиции. Писал. Спорил. После восстановления встречался со старыми знакомыми. Если за это снова исключат — исключат.

— А Киров?

— Я его не убивал.

— Николаев?

— Не посылал.

— Кто послал?

Котолынов сжал руки между коленями.

— Не знаю.

— Хороший ответ.

— Другого нет.

Орлов взял список и положил перед ним.

— Если можете вычеркнуть одну фамилию, какую вычеркнете?

Котолынов не спросил, что означает вопрос.

— Свою.

— А остальные?

— Пусть отвечают за своё.

— Даже те двое, которых добавили вы?

Котолынов посмотрел на Поскрёбышева. Перо двигалось.

— Даже они.

— Вот теперь я вам верю больше, — сказал Орлов.

Ягода усмехнулся.

— Потому что готов спасать себя?

— Потому что перестал изображать героя.

Котолынов ничего не сказал.

Из парткома позвонили через несколько минут. После ухода Котолынова неизвестный с удостоверением особого сектора забрал журнал посетителей. Чудов заявил, что своих людей не посылал; Ягода потребовал проверить удостоверение и человека.

— Теперь понимаете, почему я пришёл? — спросил Котолынов.

— Теперь понимаю, зачем вас хотели напугать. Испуганный человек сначала бежит к своим.

— К своим было бы глупее.

— Или опаснее для них?

Котолынов промолчал.

Орлов приказал посадить Котолынова в отдельную комнату рядом с приёмной. Без конвоя внутри, с двумя людьми поездной охраны у двери. Телефон убрать. Еду дать. Бумагу и карандаш — только по просьбе и с отметкой времени.

Ягода спросил:

— Статус?

— Дающий объяснения.

— Уйти может?

Орлов посмотрел на Котолынова.

— Может попросить.

— А вы разрешите?

— Если попросит — решу.

Котолынов встал.

— Не попрошу.

— Это тоже запишите, — сказал Молотов.

Котолынов посмотрел на него зло, но промолчал.

Когда дверь закрылась, Ягода сказал:

— Он врёт там, где ему выгодно.

— Удобная привычка для подпольщика, — добавил Агранов.

— И для наркома, — сказал Орлов.

Ягода коротко улыбнулся.

— Справедливо.

Орлов разложил два списка рядом. В первом двадцать две фамилии, во втором двадцать четыре. Порядок первых девяти совпадал. Потом строки расходились. Шатский и Мандельштам появились только во втором. Две фамилии из старого перечня исчезли, зато четыре добавились. Значит, новый лист был не копией. Кто-то продолжал работать со списком после того, как утренний экземпляр ушёл в Москву.

Поскрёбышев отметил совпадающие строки. Молотов спросил, кто имел доступ к первому перечню после 21:35. Особый сектор ЦК, связь, НКВД и ленинградский аппарат. Слишком много дверей.

— Бумагу на машинку, — сказал Ягода. — За час скажем, где печатали.

— Хорошо. Но заключение принесёт специалист, который утром не работал со списком.

— Вы мне скоро людей по сменам делить начнёте.

— Уже начал.

Ягода забрал лист через промокательную бумагу и передал сотруднику. На этот раз сам написал фамилию исполнителя и время.

В 14:32 наружное наблюдение сообщило о Румянцеве. Тот вышел из дома с чемоданом, дважды сменил трамвай, прошёл через двор и оставил вещи у двоюродной сестры на Литейном. Орлов разрешил задержать его только после передачи чемодана.

Внутри нашли бельё, книги, папиросы и пачку старых писем. Оружия и билета на поезд не было. Письма относились главным образом к 1926–1928 годам: споры внутри партии, фамилии бывших оппозиционеров, копии покаянных заявлений. Самое свежее, октябрьское, предлагало встретиться «старыми» и помочь одному из исключённых восстановиться.

— Политическая связь есть, — сказал Агранов.

— Есть.

— Чемодан прятал.

— Поэтому и привезите его. Но по Кирову пока у вас чемодан с письмами, а не соучастник убийства.

Ягода сложил октябрьский лист по старому сгибу.

— Вы делите то, что они сами не делили.

— Тогда докажите, где старая связь стала подготовкой убийства.

— Докажем, — сказал Ягода.

Румянцева привезли в Смольный в 16:24. Его не били. Это было видно хотя бы потому, что он вошёл злым.

Невысокий, плотный, с мокрыми волосами, зачёсанными пятернёй назад. Пальто расстёгнуто, ворот рубахи смят. Сначала увидел Сталина, потом Ягоду, потом письма на столе.

На письмах задержался дольше.

— Садитесь, — сказал Орлов.

Румянцев сел.

— Чемодан ваш?

— Мой.

— Почему оставили у сестры?

— Имею право оставить вещи у сестры.

— Имеете. Почему сегодня?

— Потому что сегодня за мной ходят от дома.

Ягода спросил:

— Давно научились замечать наружное наблюдение?

— После двадцать седьмого года трудно не научиться.

— Кто учил?

— Ваши предшественники.

Ягода положил карандаш.

Румянцев посмотрел на Орлова.

— Товарищ Сталин, я понимаю, как это выглядит.

— Не рассказывайте, как выглядит. Расскажите, зачем прятали письма.

— Потому что после убийства Кирова старое письмо стало новым преступлением.

— А до убийства?

— Старым.

Молотов записал.

Молотов спросил, собирался ли он уничтожить письма. Румянцев ответил: хотел убрать из квартиры, потому что заметил наблюдение. Что делать дальше, ещё не решил.

— С Котолыновым встречались? — спросил Орлов.

— Встречался.

— Последний раз?

— На прошлой неделе.

Орлов не стал требовать число.

— Николаев был?

— Нет.

— Обсуждали Кирова?

Румянцев посмотрел на Ягоду.

— Обсуждали руководство.

— Киров входил в руководство, — сказал Агранов.

— Вы это Котолынову уже объясняли?

Вопрос выдал его быстрее любого признания.

Орлов наклонился вперёд.

— Откуда знаете, что Котолынов здесь?

Румянцев застыл.

Ягода встал.

— Вот теперь появился вопрос.

— Сядьте, Генрих Григорьевич.

Ягода сел, не отводя глаз от Румянцева.

— Откуда? — повторил Орлов.

— Белов. Пётр Белов, лаборант из института. Позвонил около двух. Сказал, Ивана увезли в Смольный.

— Что вы сделали после звонка? — спросил Орлов.

— Собрал письма.

— Значит, Котолынов в Смольном — и вы прячете архив.

— Да.

— Почему?

Румянцев поднял глаза.

— Потому что я не идиот.

Агранов двинулся, но Орлов опередил:

— Хорошо. Что в письмах такого, чего мы ещё