Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха
— Гром! Сюда! — просипел Трофим, подталкивая край деревяхи прямо под лапы паникующему псу.
Собачий инстинкт сработал. Нащупав твердую опору, Гром перестал молотить жижу. Отчаянно скуля и обдирая когти о скользкое дерево, пес рванул вверх. Трофим вцепился в его загривок и, сдавленно зарычав от натуги, перевалил тяжеленную, насквозь промокшую тушу через край на твердый мох.
Сам я, намертво вцепившись обеими руками в костыль, не мог даже пошевелиться — малейшее ослабление хватки, и Игнат ушел бы на дно.
— Нина! — выдохнул я. — Забери пса! Держи возле себя, пасть зажми!
Девчонка среагировала мгновенно. Кинулась к Грому, подмяла дрожащее, рвущееся животное под себя, прижала к земле и намертво обхватила руками скользкую мокрую морду, не давая псу заскулить в голос от пережитого ужаса.
Теперь надо было вытаскивать людей.
— Трофим, загоняй жердь в жижу, рядом с поляком! — скомандовал я, едва ворочая языком от боли. — Ищи под водой плечо! Поддевай и дави вниз, делай рычаг!
Трофим с силой вогнал толстую деревяху в густую грязь, в то место, где под черной водой угадывалось туловище пленного. Жердь с чавканьем ушла вглубь. Нащупав в трясине тело, Трофим навалился всем весом на свой край, используя твердый берег как точку опоры. Дерево угрожающе затрещало от напряжения, но подцепило увязшего поляка снизу. Болото неохотно поддалось и из грязи вынырнули плечи пленного.
— Тянем! Мартын, назад! — проскрежетал я сквозь стиснутые зубы.
Это была нечеловеческая работа. Мы тащили их, будто из застывающего бетона. Болото сопротивлялось, намертво сжав их плотным, тяжелым вакуумом, и не хотело отдавать — трясина расступалась с сырым треском рвущихся пластов торфа. Сантиметр за сантиметром. На шее Трофима вздулись вены, он рычал сквозь сомкнутые губы, изо всех сил упираясь сапогами в корни. Мой костыль опасно трещал, но Игнат держался за него мертвой хваткой.
Сначала на край вывалился пленный — бесформенный кусок грязи со связанными руками, изрыгающий черную воду. Он мелко колотился в ознобе, тонко скулил и судорожно бормотал сквозь рвотный кашель:
— О Езу… Матка Боска… ратуй…
Трофим брезгливо вцепился в его ремень и оттащил подальше в сторону от провала.
Затем, так и не выпустив моего костыля, на берег на карачках вполз Игнат. Он рухнул лицом в мох, содрогаясь от надрывного кашля, и тут же хрипло, зло выругался:
— Сука… топь поганая… — выдавил пацан, харкая грязью. — Пшек недобитый… чуть на дно не утащил, гнида…
— А ну пасть закрой! — зло и тихо зашипел я, резко осаживая его. — Во-первых, у тебя дети за спиной. А во-вторых, нехрен тут глотку драть — немцы могут быть неподалеку. Жить надоело?
Игнат исподлобья зыркнул на меня, хотел было огрызнуться, но сдержался. Только шумно выдохнул и, опираясь на трясущиеся руки, принялся осторожно подниматься на ноги.
Мы с Мартыном и Трофимом лежали в грязи, перепачканные с ног до головы, тяжело дыша. Грудь горела. Мои руки дрожали от перенапряжения так, что я с трудом разжал пальцы на рукояти костыля.
Покалеченная нога, на которую я неудачно перенес вес, пока тащил этих двоих, теперь мстила выматывающей болью. Кажется, швы всё-таки разошлись — под мокрой штаниной снова стало липко и неприятно горячо от сочащейся крови.
Я поднял кулак, требуя полной тишины.
В повисшей паузе, нарушаемой только шумным дыханием спасенных и капающей с них грязью, где-то позади нас, в лесной чаще, отчетливо хрустнула сухая ветка. Нас всё еще искали. И, судя по звуку, были уже совсем близко.
Ветка хрустнула еще раз, уже тише. Я лежал щекой на влажном мху, вслушиваясь в лес. Разум работал холодно и четко, привычно оценивая дистанцию и направление.
Сзади вдруг тонко захныкал кто-то из малышей. Глаша тут же испуганно шикнула, прижав ребенка к себе. И тот, хоть и был еще совсем несмышленышем, инстинктивно всё понял — замолк мгновенно. Только крупные слезы застыли на перемазанном грязью лице в немом плаче.
— Уходим, — шепотом выдохнул я, с трудом поднимаясь на колени и перехватывая костыль. — То, что нас на этой проплешине еще не срисовали — чистое чудо. Открытое место, как на ладони. Поднимайтесь. Быстро, только без резких движений.
Игнат, которого всё ещё заметно пошатывало, шагнул к пленному и, отплевываясь от болотной воды, грубо вздернул его на ноги. Поляк податливо поднялся, продолжая безучастно таращиться перед собой, как набитый соломой куль.
— Волокуши… — сипло подал голос Кастусь.
Я оглянулся. Правой направляющей не было — той самой, которую Трофим загнал под поляка. Сборная конструкция из еловых жердей, наспех стянутая пеньковыми веревками да обрывками старых вожжей, перекосилась и рухнула в грязь.
— Посреди трясины мы их не починим, — отрезал я, осматривая изломанные жерди. — Трофим, Мартын. Берете Кастуся под мышки и тащите. Осторожно, рану не растревожьте. Давайте, мужики, взяли. Нам нужно убраться отсюда как можно скорее.
Переход был пыткой. Мы выходили из болота бесконечно долго, утопая по колено в гнилой жиже, задыхаясь от тяжести собственных тел и налипшей грязи. Трофим с Мартыном волокли раненого под мышки. Кастусь то и дело глухо постанывал — без волокуш каждое неосторожное движение на кочках явно причиняло ему боль. Как только выберемся на твердую землю, придется срочно что-то соображать. Так мы его точно далеко не унесем.
Гром шел впереди. Огромный, перепачканный торфом так, что его густая шерсть слиплась в сплошную черную корку, он был взвинчен и напряжен. Пес то и дело останавливался, но при этом ступал на удивление аккуратно: наученный недавним горьким опытом, он уже смекнул, что в трясине лишний раз дергаться нельзя — махом утянет на дно. Шерсть на его загривке стояла дыбом. Замирая, Гром осторожно переносил вес и втягивал носом тяжелый воздух. Его уши нервно дергались, ловя каждый шорох, а из груди иногда вырывалось тихое, утробное рычание. Он чуял погоню, но из-за стоящей над топью гнилостной вони не мог точно определить, откуда она придет.
Только спустя часа два, когда солнце начало клониться к закату, хлюпанье под ногами сменилось твердым пружинящим настилом из сухой хвои. Мы наконец вышли на твердую землю — небольшой сухой островок среди болот, густо поросший ельником.
— Привал, — я осторожно осел на поваленный ствол, вытягивая гудящую ногу.
Я провел ладонью по бедру — штанина насквозь пропиталась кровью. Точно швы разошлись, зараза.
Остальные попадали прямо туда, где стояли. Трофим дрожащими руками пытался соскрести с лица корку засохшего ила. Нина тут же опустилась на колени рядом с Кастусем, осторожно проверяя, не сбились ли его повязки во время этой изматывающей волокиты.
Лес вокруг казался обманчиво спокойным. Ни треска веток,