Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

Пленного поляка пустили в середине колонны. Его обвязали веревкой за пояс, а другой конец намотал на руку Игнат, чтобы тот не вздумал шагнуть в трясину или попытаться бежать. Игнат же вел и Грома — пса взяли на короткий поводок, и умная собака, словно чуя смертельную опасность, ступала крайне осторожно, не отходя от ног проводника. Напряжение висело в воздухе такое, что, казалось, его можно резать ножом.

Мы прошли уже половину пути и были на самой середине болота, на открытом, простреливаемом гиблом месте, когда ветер вдруг переменился.

Откуда-то издалека, со стороны сухой земли, которую мы оставили позади, донесся звук. Резкий, отрывистый. Собачий лай.

Колонна замерла, словно парализованная. Люди перестали дышать. Бабы в ужасе прижали к себе детей. Я стиснул зубы, лихорадочно соображая: обойти нас не могли, значит, взяли след у привала.

И тут случилось страшное.

Гром услышал чужака. В нем взыграла кровь. Шерсть на загривке встала дыбом, он глухо, утробно зарычал. Инстинкт защитника взял верх, и пес с лаем рванулся навстречу невидимому врагу. Умная собака просто обманулась: густой, потрясающе красивый ковер из изумрудного мха выглядел как твердая, надежная поляна.

От мощного рывка огромного пса Игнат поскользнулся на мокрых корнях и отчаянно взмахнул руками, но выпустить поводок не успел. Веревка натянулась, с силой дернув поляка. Пленник глухо охнул, теряя равновесие, и в следующее мгновение все трое сорвались с надежной тропы.

Они рухнули на потрясающе красивую, ровную полянку изумрудного мха. Но казавшийся таким плотным зеленый ковер даже не спружинил — он с мерзким хлюпаньем расползся под их весом, словно гнилая ткань, обнажив под собой засасывающую черную бездну.

Мох мгновенно разошелся под их тяжестью. Гром отчаянно взвизгнул. Следом, поднимая тучи зловонной грязи, в топь с головой ушли Игнат и пленный. Собака забарахталась, забилась в панике, пытаясь зацепиться лапами за края, но лишь взбивала грязную бурую пену. Рядом с Громом, путаясь в натянутой веревке и давясь болотной водой, отчаянно забил руками Игнат. Пленный же, чьи запястья были крепко связаны, не мог даже попытаться ухватиться за спасительный край и лишь беспомощно извивался всем телом, стараясь удержать голову над черной жижей.

С каждым судорожным движением они погружались все глубже в чавкающую пасть болота.

Жлобинский район

6 июня 1942 год

Болото вскрылось под ними с чавкающим выдохом. Гром истерично дёрнулся, срываясь на захлебывающийся скулеж. Он отчаянно забил когтями, мгновенно уходя в черную топь. Следом, путаясь в натянутом поводке и ломая хрупкую корку мха, повалился Игнат. На долю секунды он растерялся, но Игнат не выпустил поводок, намертво перехватив веревку кистью, и тут же распластался грудью на разъезжающемся насту, широко раскинув свободную руку и ноги. Парень явно знал что делать.

— Держу, Гром, держу! — с натугой выплюнул Игнат, стараясь не делать резких движений и пытаясь удержать бьющуюся собаку.

А вот пленный со связанными руками камнем ушел ко дну, успев лишь коротко булькнуть.

Моё тело сработало мгновенно, на одних рефлексах. Даже подумать не успел, как я уже с маху рухнул на живот прямо в холодную слякоть. Не обращая внимания на вспышку боли в искалеченной ноге, я по-пластунски стремительно пополз к самому краю провала, распределяя вес, и тут же прямо на ходу начал раздавать приказы:

— Лежать! — яростным шепотом велел я. — Не барахтаться, мать вашу! Раскинуть руки! Мартын! За ноги меня, живо! — прохрипел я, перехватывая свой костыль за самый низ. — Трофим! Волокуши! Тащи направляющую жердь, отрывай к чертовой матери, если надо!

Трофим тут же кинулся к Кастусю. Спешно, но при этом стараясь действовать бережно, он приподнял раненого, аккуратно перекатил его на здоровый бок и торопливо высвободил из крепления длинную жердь волокуши. Кастусь сквозь сжатые зубы прохрипел, побелев от боли, но послушно поддался чужим рукам. Он только намертво вцепился пальцами в мох, не мешая забирать опору — понимал, что счет идет на доли секунды и сейчас не до его ран. Трофим же, с перекошенным от натуги лицом, уже полз к нам, волоча за собой спасительную деревяху.

Я свесился над провалом. Черная жижа уже подобралась Игнату к самому подбородку, парень дико таращил глаза от ужаса. Пленного не было видно — на месте, где он ушел ко дну, только лопались пузыри густой грязи.

— Игнат! — прошипел я, вытягивая костыль над трясиной. — Хватайся!

Его измазанные торфом пальцы судорожно впились в деревянную перекладину. Мои плечи тут же едва не вывернуло из суставов. Вес самого парня, его набрякшая одежда и тянущая ко дну собака, помноженные на жадную хватку трясины, резко рванули меня вниз.

Мартын, как я и приказывал, всем телом навалился сзади, намертво обхватив мои сапоги. От этого двойного рывка простреленную ногу обожгло такой невыносимой, ослепительной болью, что у меня потемнело в глазах. Я едва не выронил костыль, до крови прикусив губу, чтобы не взвыть во весь голос. Меня словно разрывали на части: болото беспощадно тащило вперед, а Мартын якорем держал сзади, отдаваясь агонией в каждом нерве раненой конечности, но только благодаря этому меня не сдернуло в топь.

— Пшека держи! — выдохнул я, чувствуя, как от напряжения в руках трещат сухожилия. — Достань его, он захлебнется!

Приказ был отчаянным и, по сути, идиотским. Вытянуть взрослого мужика одной рукой, когда тебя самого засасывает по горло — физически невыполнимая задача. Но Игнат, судорожно цепляясь за мой костыль, вслепую сунул свободную руку в бурлящую жижу. Ему повезло — поляк, видимо, барахтался под самой поверхностью.

Игнат рванул его на себя. Лицо его пошло красными пятнами от натуги, но трясина не собиралась отдавать добычу — тащить поляка было всё равно что пытаться выкорчевать из земли вековой пень. Но вдруг над поверхностью показалось перемазанное лицо пленного. Тот судорожно хватал ртом воздух, пуская черные пузыри, глаза безумно закатились, но выше Игнат поднять его не мог, как ни старался. Болото держало намертво.

А тут еще Гром. Огромный пес окончательно обезумел от страха. Захлебываясь грязью, он инстинктивно искал спасения и начал отчаянно карабкаться на единственную возвышающуюся опору — на Игната. Тяжелые когти скребли по плечам парня, рвали ткань. Пес визжал и своим весом неумолимо вдавливал пацана обратно в трясину, грозя утопить их всех разом.

В этот момент рядом со мной в грязь плюхнулся Трофим. Грудная клетка у него ходила ходуном, лицо перекосило от натуги, но жердь он с ходу двинул прямо на трясину, перекрывая провал и едва сам при этом не