"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Кстати, — сказал он. — Я про палатку узнал, вы просили.

— Что узнал?

— Аренду за пять лет платили наличными, — сказал Радченко. — Всегда. Приходила женщина, вносила в кассу рынка за полгода вперёд.

— Её кто-нибудь помнит?

— В том-то и дело, — сказал участковый. — В кассе сидит Ангелина Марковна, ей шестьдесят четыре года, и она помнит всё. Она мне назвала по памяти, кто когда за место не доплатил с восемнадцатого года.

— И?

— И про эту она сказала: «Ходила такая, тихая. А больше ничего не скажу». — Радченко пожал плечами. — Я говорю: Ангелина Марковна, ну хоть возраст. Она говорит: не помню. Я говорю: как не помните, вы ж всё помните. А она вдруг обиделась и говорит: «Я, между прочим, десять раз её видела и десять раз потом думала, что первый».

Он рассказывал два часа, в кабинете двести шесть, и рассказывал так, как рассказывают люди, которым давно было тяжело и которые не знали, кому сказать.

— Я работу искал в феврале, — сказал он. — Я до этого в автосервисе был, нас закрыли. Мне на бирже дали объявление: продавец, рынок, оклад сорок.

— Сорок — это много для палатки.

— Я тоже так подумал, — сказал Гурин. — Пришёл. Меня принимала женщина.

Астахов не шевельнулся.

— Опишите.

— Обыкновенная, — сказал Гурин. — Лет пятьдесят. В очках.

— Ещё?

— Больше ничего, — сказал он и, увидев лицо Астахова, торопливо добавил: — Я не вру! Я её пять раз видел, я вам клянусь, я потом сам сидел и пытался вспомнить, и не мог. Я думал, у меня с памятью.

— Что она сказала при найме?

— Сказала: работа простая. Стоять, торговать, а главное — вести журнал. — Гурин потёр лицо. — Кто подходит к сторожке, во сколько, сколько пробыл. Записывать в тетрадь, тетрадь раз в две недели отдавать.

— Кому?

— Ей. Она приходила сама, всегда по четвергам, во второй половине.

— И вы не спросили зачем?

— Спросил, — сказал Гурин. — Один раз, в марте. Она сказала: этот человек нездоров, за ним присматривает семья, а он никого не подпускает. И что если к нему станет ходить кто-то нехороший, я помогу.

Он поднял голову.

— Я поверил, — сказал он. — Начальник, я правда поверил. Мужику под семьдесят, живёт в сторожке. Ну бывает, что у стариков родня так делает.

Астахов достал блокнот.

— Что вы записывали за год?

— Немного, — сказал Гурин. — К нему мало кто ходил. Продавцы с рядов, за ключами. Уборщица. И вы.

— Я?

— Вы, — сказал Гурин. — Вы за год приходили четыре раза. Я писал: «мужчина, ок. 35, тёмная куртка, серый седан, приходил в 18:40, ушёл в 19:55».

— Номер машины?

— Записывал, — сказал Гурин. — Она сама просила номера писать.

К Ильчукам Астахов заехал в конце сентября, в тридцатый раз.

Ксюша поступила — не на мосты, а на общее строительное, откуда на мосты уходят с третьего курса, — и жила теперь в общежитии в двух остановках от дома, из принципа.

— Приезжает по субботам, — сказала Марина. — Стирать.

— Как вы?

— Скучно, — сказала она. — Первый раз в жизни скучно, и я не жалуюсь, вы не подумайте. Я просто не знала, что так бывает.

Ильчук вышел из комнаты с гаечным ключом.

— Кран, — объяснил он. — В ванной.

Они сели.

— Как август-сентябрь?

— Один раз, — сказал Ильчук. — В сентябре, когда она уехала.

— Расскажите.

— Я вечером пришёл, а её нет, — сказал Ильчук. — И я сел на кухне и три часа сидел. Не плохо сидел, не зло. Пусто.

Он покрутил ключ.

— И я вот что понял, Михаил Сергеевич, — сказал он. — Я, когда вы в феврале позапрошлого года сказали, что будете ходить, обрадовался. Я думал: он будет ходить и смотреть, чтобы я не стал плохим.

— И?

— А оказалось, вы ходите, чтобы я был, — сказал Ильчук.

Он положил ключ на стол.

— Я три года на свете, — сказал он. — Из них два с половиной вы ко мне ходите. Если посчитать, вы у меня в жизни занимаете больше места, чем всё остальное, кроме этой кухни.

— Это плохо?

— Это странно, — сказал Ильчук. — Но я не жалуюсь.

Тетрадей было тридцать одна, по числу двухнедельных отчётов.

Гурин отдавал их женщине в очках и оставлял себе черновики — «на всякий случай, я так привык, я в сервисе так делал», — и черновики лежали у него дома в коробке, и Астахов забрал их в тот же вечер, оформив изъятие как положено.

Он читал их всю ночь.

Записи были аккуратные, тупые и подробные. Время, приметы, номера. Иногда — обрывки: «говорили у двери минут пять», «принёс пакет».

Астахов нашёл себя четырежды.

Он нашёл Пашку — «мужчина, ок. 36, оранжевый жилет ЖЭУ, приходил за коробкой».

Он нашёл Симоненко — «женщина, ок. 60, из бани, приносила веник».

Он нашёл человека, которого не знал, — «мужчина, ок. 70, в кепке, был 40 мин, ушёл с сумкой» — и по дате понял, что это тринадцатое мая, и что через двенадцать часов после этой записи в привокзальном сквере убили Гнатюка Семёна Петровича.

Астахов сел прямо.

Гнатюк приехал в Северодольск тринадцатого мая в двадцать три пятьдесят две.

А запись стояла тринадцатым мая, дневным временем: «16:20 — 17:00».

Он проверил трижды.

Потом он позвонил Шмелёву в три часа ночи.

— Костя. Гнатюк был на рынке.

— Чего?

— Тринадцатого мая, днём. У Никодимыча. Сорок минут.

Шмелёв помолчал в трубке.

— Мишань, — сказал он наконец. — Гнатюк приехал в двадцать три пятьдесят две.

— Значит, не приехал, — сказал Астахов. — Значит, приехал раньше.

Утром они подняли расписание.

Волоцк — Северодольск ходил дважды в сутки: дневной, прибытие пятнадцать сорок, и вечерний, прибытие двадцать три пятьдесят две.

Билет, найденный в подкладке сумки, был на вечерний.

— Он купил два билета, — сказал Шмелёв. — Приехал дневным, сходил к сторожу, а вечером вернулся на вокзал и сел, будто только что приехал.

— Нет, — сказал Астахов. — Он приехал дневным, сходил к сторожу и не смог уехать обратно.

—