Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин
— Этот не отступит, — обнадёжил я своего воеводу. — Ему жадность глаза застила. Уже размеры выкупа, что за меня получит, подсчитывает. Поэтому будет в наши щиты биться, пока рога не обломает. Не зря его Бараном кличут.
Баран Гази-бий моих надежд не обманул. Вдоль бурлящего на другом конце конского моря заметались на своих конях мурзы, сбивая разрозненные группы ногаев в единый кулак.
— Алга! Алга! — в едином порыве заорали тысячи глоток.
Вся многотысячная масса стронулась с места, быстро набирая ход. Я замер, не в силах отвести взгляд с жуткого, завораживающего зрелища. Казалось, что этот бесконечный поток стремительно приближающийся к жиденькому строю копейщиков невозможно остановить. Он просто снесёт всё на своём пути, не замечая препятствий. Страшно. И это в основном всего лишь лёгкая конница. Представляю, каково стоять в строю, когда на тебя несётся тяжёлая конница польских гусар.
— Ур! — вновь засвистели стрелы, стремительными росчерками закрыв половину небо.
— Бей! — громыхнул в ответ залп из мушкетов, ссаживая на землю скачущих впереди всадников. Но орда этой потери даже не заметила, втаптывая несчастный в траву десятками тысяч копыт.
— Бей!
Ещё несколько залпов, что успели сделать стрелки также не смогли остановить бешеный напор степняков. Щёлкнули в последний раз луки, взвились вверх сабли, грозя в следующий миг обрушится на головы урусов, зло заржали кони, скалясь по-волчьи на вскинутые острия пик.
И, в следующий миг, не добравшись до вожделенной цели буквально пару десятков метров, передние ряды всадников рухнули, срывая своими телами дёрн с выкопанных вдоль строя ям. И туда же, в образовавшуюся мешанину из конских и человеческих тел полетели десятки гранат, увеличивая кровавый сумбур.
Орда остановилась, потеряв разгон, но не отступила, подпираемая задними рядами, вновь двинулась вперёд, сметая козлы, навалилась на щиты, проламываясь сквозь стену из пик. Казалось, ещё немного и ногаи всё же вклинятся в наши ряды, буквально продавив строй и тогда уже начнётся безжалостная рубка в которой у моих пехотинцев не будет шансов на победу.
— Пора, — кивнул стоящему рядом трубачу Пожарский.
Тот протяжно затрубил, подавая сигнал. Тысяча рейтар Ефима тронула коней, забирая к левому флангу ещё держащему строй копейщиков, а у кромки видневшегося вдали леса выстроились в линию всадники. Кирасиры Тараско двинулись вперёд, набирая разгон.
* * *
— Как кличут? Кто таков? Не беглый ли случаем?
— Да какой же я беглый, Яков Митрофанович? — опешил рыжебородый стрелец в драном, сильно замусоленном стрелецком кафтане. — Аль не признал?
— Вот ещё! — взвился, зло сверкнув глазами, сухонький, пожилой подьячий, — Не хватало мне тут с ворами и душегубами знаться! Сказывай по делу, лихоимец, покуда плетей не получил! Мне что тут до вечера с вами возиться⁈
Косарь растерялся, не находя слов для ответа. Доля правды в словах подьячего была. Несколько сотен взятых в плен воинских людишек, служили Вору, а значит, по закону, и сами в том воровстве были виновны. И провозится десяток подьячих с писцами с этакой оравой, и впрямь, довольно долго.
Вот только не Якову его попрекать! Сам без малого три года в земской избе при самозванце просидел. А теперь вон оно как дело повернул!
— Странно, Яков Митрофанович, что ты с ворами знаться не хочешь, — нашёлся, наконец, с ответом стрелец. — С кем же тебе ещё знаться, коли и сам вор?
Сказал и тут же пожалел о своей запальчивости. Хоть и обидны были слова бывшего знакомца, с коим не раз за чаркой хмельного мёда вместе посидеть доводилось, а всё же лучше бы было промолчать. Потому как, Яков, вон, опять при власти оказался, а он на воровстве попался. Того и гляди на дыбу потащат!
— Ах ты, антихрист! Иуда! Вошь навозная! — взвился от ярости подьячий, потрясая козлиной бородкой и поливая отборными ругательствами незадачливого стрельца. — Да я тебя в порубе сгною! Хватайте его служивые! — развернулся он воинам присматривающим за арестантами. — Это закоренелый злодей! Верой и правдой самозванцу служил, а к истинному государю не мыслил! Тащите его в поруб к воеводе. Там быстро у этого душегуба до всей правды дознаются!
Двум дюжим стрелкам, потащившим его на правёж, Косарь даже не сопротивлялся. А толку в том? По всему видать, судьба у него такая, на плахе свою голову сложить. Сам на эту дорожку свернул, когда по своей дурости от службы Годунову отказался.
— Федька⁈ Косарь! Ты, что ли? Живой! Вы куда его ведёте, служивые?
Косарь поднял голову, вытаращился на дородного боярина в накинутой на дорогую броньку соболиной шубе, вытаращил глаза, силясь понять, откуда тот его знает.
— К тебе в поруб, Тимофей Михайлович, — почтительно ответил один из стрелков. — На него один из подьячих показал, что, это, мол, преданный Вору слуга.
— Тимофей? Кердыба⁈ — изумлённо выдохнул Фёдор, только теперь разглядев за богатой одеждой своего приятеля, с которым служил когда-то в городовых стрельцах в Ельце. — Ты как тут⁈
— Воевода я тут, — усмехнувшись, отрезал тот. — Фёдор Борисович за городом приглядеть оставил. Слуга, говоришь, — развернулся воевода к стрельцам, — Ладно, ступайте, — махнул он широченной ладонью служилым. — Сам измыслю, куда сего слугу определить.
Вскоре Косарь уже сидел за столом у воеводы, шустро орудуя ложкой над чугунком с наваристой кашей.
— Эк ты оголодал, Федька, — хмыкнул, с добродушной усмешкой наблюдая за бывшим товарищем воевода. — По всему видать, не баловал вас вор разносолами. Вон картохи ещё отведай, — придвинул он стрельцу миску с мятой картошкой. — То плод, что по приказу самого царя из-за моря привезли.
— Слышал, Тимофей Михайлович, — с готовностью потянулся к картохе Косарь. Назвать своего бывшего приятеля как раньше просто Тимошкой, ему даже в голову не пришло. — Слухи о ней давно ходят. Вкусно, — отправив ложку с картохой в рот, Фёдор покосился в сторону кувшина.
— То-то, что вкусно, — правильно истолковав взгляд гостя, Кердыба наполнил чарки мёдом. — Ну, выпьем за встречу, друже. Не думал я, что после того, как ты из-под Костромы ушёл, что ещё встретиться доведётся.
— И я не думал, — ещё больше помрачнел Косарь. — Как не сгинул до сх пор, сам удивляюсь. Несколько раз рядом со смертью прошёл. И самое обидное, ради чего? Я ведь уже в Туле в истинности объявившегося царя Дмитрия сомневаться начал. А после, когда под Орлом в его лагерь пришёл, в том ещё больше убедился. Людишки, что настоящего Дмитрия Ивановича в Москве видели, о том промеж себя шептали.
— Так чего не ушёл тогда