"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он показал пальцем на строчку.

— Двадцать два года не было фамилии, — сказал он. — Была бумага, где написано «неустановленное лицо». А теперь есть фамилия.

Он взял свою шапку.

— Мне сколько дадут, как думаете?

— Не знаю, — сказал Астахов. — Возраст, состояние здоровья, признание. Многое зависит от адвоката.

— Ай, — сказал Ярчук. — Мне шестьдесят семь. Мне уже примерно всё равно, где.

Он остановился в дверях.

— А того, второго... его не посадят?

— По вашему сыну — нет.

Ярчук постоял.

— Ну и ладно, — сказал он. — Он теперь и так будет с этим ходить. Я двадцать два года ходил, я знаю, каково.

К Ильчукам Астахов заехал двадцать шестого декабря, перед Новым годом, с коробкой конфет, которую Марина немедленно велела распечатать.

Ксюша сдавала пробный экзамен и была в состоянии, которое её мать описывала словами «не подходи».

— Она в институт хочет, — сказала Марина. — На проектировщика. Говорит: буду мосты строить.

— Мосты?

— Мосты, — сказала Марина. — Я говорю: Ксюш, какие мосты, у нас в городе три моста и все стоят. А она: значит, поеду туда, где строят.

Ильчук сидел на кухне и чинил ей ноутбук.

— Как год? — спросил Астахов.

— Нормально, — сказал Ильчук. — В ноябре было два раза. В декабре ни разу.

Он поднял голову.

— Михаил Сергеевич, я вас хотел спросить.

— Спрашивайте.

— Вы ко мне ходите второй год, — сказал Ильчук. — Двадцать три раза.

— Двадцать четыре.

— Двадцать четыре, — согласился он. — Я тоже считаю. И вот я хотел спросить: вы это до каких пор?

Астахов помолчал.

— До тех, пока один из нас не умрёт, — сказал он.

Ильчук кивнул, как будто ждал именно этого.

— Тогда я вам вот что скажу, — сказал он. — Я в декабре понял одну вещь. Я вам её скажу, а вы решайте, что с ней делать.

— Говорите.

— Я перестал списывать, — сказал Ильчук.

Астахов очень медленно поставил чашку.

— Объясните.

— Я вам в марте позапрошлого года говорил, что хожу по памяти, — сказал Ильчук. — Что я пятнадцать лет знал, как надо, потому что смотрел на него и делал наоборот. А как его не стало, я стал не знать.

— Помню.

— Так вот, я перестал не знать, — сказал он. — Не сразу. Примерно с прошлой осени. Я теперь не про него думаю, когда решаю. Я просто решаю.

Он покрутил в пальцах отвёртку.

— Я не понимаю, хорошо это или плохо, — сказал он. — В вашей книге, наверное, написано, что плохо.

— В моей книге написано «решать и не откладывать», — сказал Астахов.

— И вы решили.

— Я решил в феврале позапрошлого года, — сказал Астахов. — Что буду ходить и смотреть. Я и хожу.

Ильчук усмехнулся — коротко, без обиды.

— Двадцать четыре раза, — сказал он. — Знаете, Михаил Сергеевич, я вам вот что скажу. Ко мне за всю мою жизнь — а она у меня короткая, три года с небольшим, — никто не приходил двадцать четыре раза. Даже она.

Он кивнул в сторону комнаты, где Марина ругалась с дочерью из-за пробного экзамена.

— Она приходит каждый день, — сказал он. — Это другое. Это просто жизнь. А приходить двадцать четыре раза к тому, кого ты решаешь, — это, я думаю, и есть то, чем ваш род занимается.

В марте Астахов трижды ездил в баню на Заводской.

Первый раз — оформить последние документы у Симоненко. Второй — просто так, потому что оказался рядом. Третий — двадцать первого марта, в понедельник, в мужской день, и в этот раз он взял с собой Пашку.

Они парились в первый пар, как обычные люди, и Пашка удивлялся, что баня старая и что кафель в шашечку, и рассказывал, как в детстве отец водил его в такую же в Волоцке.

В десять вечера Симоненко закрыла кассу и пришла к ним в предбанник с чаем.

— Ну, — сказала она. — Спрашивайте, чего пришли.

— Валентина Ивановна, он берёт веники?

— Берёт, — сказала банщица. — Как всегда. Один за ночь.

— Значит, всё в порядке.

— Значит, всё в порядке, — сказала она.

Она разлила чай.

— Товарищ майор, — сказала она. — Я вас, если позволите, спрошу.

— Спрашивайте.

— Вы его оставили или вы просто пока не решили?

Астахов поставил кружку.

Он подумал о книге, где на сорок восьмом листе внизу стояло «ОПАСЕН ПРИ УСЛОВИИ», и о трёх правилах, которые Симоненко соблюдала сорок семь лет, и о том, что в декабре банный жилец положил на вторую полку латунный номерок и ждал, что придёт тот, кто прочтёт.

— Оставил, — сказал он.

— Насовсем?

— Пока соблюдаются условия, — сказал Астахов. — И пока я жив.

Симоненко кивнула.

— Ну и хорошо, — сказала она. — Тогда я вам скажу, а то мне неловко было при чужих.

Она вытерла руки о халат.

— Тут ко мне женщина приходила, — сказала она. — В феврале. Спрашивала, правда ли, что в город вернулся кто-то из Астаховых.

Астахов очень медленно повернул голову.

— Что за женщина?

— Не наша, — сказала банщица. — Не из Слободы и не из банных. Лет пятидесяти, приличная, в очках. Спросила и ушла.

— Что вы ответили?

— Я ответила, что не знаю никаких Астаховых, — сказала Симоненко. — А потом три дня жалела, что не спросила, зачем ей.

Линию по письмам Шмелёв вёл всю зиму, сам, между делами, и в марте она наконец дала результат.

— Значит, так, — сказал он, устраивая больную ногу на выдвинутом ящике. — Ты просил три вещи. Первое: где он берёт людей.

— И?

— Я пошёл, как ты говорил, от общего, — сказал Шмелёв. — Крайнов, жена, декабрь позапрошлого, Вторая городская. Сомов, брат, март прошлого, Вторая городская. Изотова, муж, февраль прошлого — а вот тут внимание — Четвёртая городская, это на Ключевском шоссе.

— Разные больницы.

— Разные больницы, разные диагнозы, разные морги, — сказал Шмелёв. — Я