Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

— Вы же видите, мой друг болен. Он напуган вашим внезапным появлением, так что ступайте подобру-поздорову, — продолжал настаивать Зимин.

— Ах, вот как? — изумился шляхтич. — Вы пытаетесь мне угрожать? Право, это забавно.

— Возможно, сударь, вас позабавит и вот это!

Игнатий Савельевич шагнул к незваному посетителю и коснулся острием шпаги его груди.

— Выходит, дуэль? — без малейшего испуга спросил обладатель бобровой шубы. — Извольте-с...

Отпрянув назад, шляхтич молниеносным ударом трости отбил клинок Зимина. Звякнула сталь, и Игнатий Савельевич увидел, что противник держит в руке уже не трость, а длинную обоюдоострую шпагу, настоящий дуэльный эспадрон. Шуба и цилиндр полетели на пол. Перед Зиминым стоял рослый светловолосый рыцарь со смуглым сарацинским лицом. Черное трико обтягивало его мускулистое тело.

— Оставь это, Игнаша, — увещевал дрожащий, словно от сильного холода, статский советник Стрешнев. — С чертом нашим оружием не сладить. А вы, герр Траум, делайте то, за чем пришли, и не трогайте бедного моего друга.

— Нет, отчего же, — прошипел сквозь зубы названный Траумом, — я всегда рад доставить маленькое удовольствие смелому человеку.

— Траум? — изумился Игнатий Савельевич. — Выходит, вы немец, а не поляк. Ну, да мне все едино... Защищайтесь, сударь!

— Кретино, — пробормотал этот то ли поляк, то ли немец по-итальянски и бросился в атаку.

Несколько минут они стучали клинками без малейшего успеха с обеих сторон, причем иноземец явно наносил удары вполсилы, вероятно, для того, чтобы покончить с дерзким москвичом одним решительным выпадом. И все же Игнатий Савельевич едва успевал отбиваться от наседающего противника, который в отличие от не склонного к физическим упражнениям пиита был фехтовальщиком изрядным. Очень скоро он загнал Зимина в угол. Чтобы вырваться из западни, Зимин поднырнул под правую руку немца и оказался у того за спиной. Траум тут же обернулся и обрушил на голову Игнатия Савельевича сабельный — наискосок сверху вниз — удар. Спасло незадачливого дуэлянта лишь то, что в попытке парировать этот удар он споткнулся об ножки опрокинутого стула и полетел на пол. Траум не стал галантно дожидаться, пока неловкий противник поднимется, и попытался пригвоздить его эспадроном к полу, но Зимин, подтянув ноги, что есть силы пнул ловкого немца в живот. Правда, особого урона Трауму он не нанес, но зато выиграл драгоценные секунды и успел подняться.

Новая атака «шляхтича» была гораздо более серьезной, чем первая. Смуглолицый рыцарь, видимо, пересмотрел свое отношение к противнику, который, несмотря на его — рыцаря — явное превосходство, все еще держался на ногах. Эспадрон Траума словно приобрел тысячу жал-клинков, со скоростью полярного ветра пронзали они воздух, и Игнатий Савельевич получил уже несколько серьезных царапин. Правая кисть его одеревенела и утратила гибкость, но он таки умудрялся парировать выпады немца и чудом оставаться в живых.

В пылу схватки они разбросали стулья, опрокинули бюро. Разбросанные повсюду листы бумаги кружили теперь по комнате, будто снежные хлопья. Канделябр давно был сбит на пол, а свечи раскатились по комнате и были затоптаны дерущимися. В мертвом лунном свете, пробивающемся через окно, только парализованный страхом и болезнью хозяин дома был неподвижен. Он понимал, что исход поединка предрешен, старый университетский друг погибнет и эта смерть ляжет еще одним несмываемым пятном на его погибшую душу. Не пытаясь более протестовать, Пантелеймон Иванович слабым голосом позвал на помощь, но дом словно вымер, и ни один из домочадцев не явился, чтобы узнать причину шума. С улицы тоже никто не полюбопытствовал заглянуть в излишне веселый дом. Вероятно, околоточный говел в уютном гнездышке какой-нибудь вдовы из мещанок.

«Ах, зачем же я, зная вспыльчивый прав Игнаши, пригласил его нонче, — сокрушался статский советник, — мой грех, мой и должен быть ответ...»

Поведав Зимину свою историю, Стрешнев утаил одну подробность, за которую ему было особенно стыдно. После той дикой ночи, когда Пантелеймон Иванович проиграл на пари свою бессмертную душу, «поляк» посещал его еще несколько раз — приносил деньги, водил на какие-то бесовские сборища, где лица разных сословий и обоего пола предавались богохульным игрищам и разврату. Стрешнев не мог противиться тому, кто оказался чрезвычайно влиятельной личностью в московских кругах, к тому же наделенной особой властью над человечьими душами. В разных обличьях и под разными именами заимодавец беспутного Пантелеймоши правил московским обществом, как какой-нибудь тайный губернатор, плодя пороки и преступления, но всегда избегая ответственности.

Пока Пантелеймон Иванович так сокрушался, схватка приблизилась к предрешенному финалу. Зимин тяжело дышал, праздничный мундир на нем был изорван и набух кровью. Шпажонка в его руке почти не двигалась, совершенно непонятно было, почему пиит еще жив. Страшный иноземец между тем не спешил убить своего противника. Оскалясь и со свистом цедя воздух сквозь сомкнутые зубы, Траум готовился к нанесению последнего удара. Отведя локоть назад, он нацелился Зимину прямо в сердце, но тут часы за стеной вновь отбили двенадцать. Теперь это была настоящая полночь святого Рождества. Загудели спасские куранты, и отозвались им колокола по всей первопрестольной. Взвыв, как тысяча вьюжных бесов, Траум сделал последний выпад... и повис на острие студенческого клинка, который, не выдержав тяжести рыцарского тела, обломился у самого эфеса.

— Ад... — прохрипел «шляхтич», рухнув к ногам своего невольного убийцы. Вымазанное черной кровью лезвие сломанной шпаги торчало у Траума под левой лопаткой. Тень оконного переплета пролегла через рыцаря, словно ставя на нем черный жирный крест.

— Господи Боже мой, — мелко крестясь, зашептал Игнатий Савельевич, — ведь я его убил!

— Убил, — подтвердил Стрешнев и сухо засмеялся, — не так, выходит, страшен черт, как его малюют!

— Что ты такое говоришь, Пантелеймон! Ведь я не черта убил, а человека!

— Но продавшего душу черту, — произнес глубокий красивый женский голос, и в лунном луче возникла закутанная в светлый мех фигура.

— Кто вы? — испуганно спросил Пантелеймон Иванович.

Игнатий Савельевич, покачнувшись, тяжело осел на пол.

— Плод пиитического воображения, — ответила женщина в луче совершенно серьезно. — Вам, Пантелеймон Иванович, удалось-таки выиграть пари, а значит, спасти душу.

— Царица небесная, — отозвался со своего места статский советник, — но как...

— Строчка за строчкой... Тут подходящий эпитет, здесь верное сравнение, — объяснила гостья, и в голосе ее на этот раз звучала улыбка, — а впрочем, не мучьте себя вопросами. Тайна творения известна