"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Гурьев прошёлся по кабинету.

— А третий?

— Балашов Ефим Ефимович, шестьдесят восемь лет, предприниматель. Жив.

— Вот именно, — сказал Гурьев. — Жив. И если он завтра умрёт, я буду объяснять, почему у меня в отделе лежит заявление, где всё написано заранее, и почему сотрудник, который его принял, ничего не сделал.

— Что я должен был сделать?

— Задержать!

— За что?

— Да хоть за что-нибудь! — Гурьев остановился. — Астахов, ты пойми, я не дурак. Я понимаю, что дед просто угадал двух стариков. Но у меня бумага. Бумага живёт своей жизнью. Через месяц придёт проверка, найдёт это заявление и спросит: а вы что?

Он сел.

— Оформляй задержание.

— Валерий Тимофеевич.

— Оформляй. — Гурьев потёр глаза. — На двое суток. Мне надо, чтобы в деле было видно движение. Если он безобидный дед — отпустим послезавтра и извинимся. Если нет — я тебе первый скажу спасибо.

После смерти Дремова Шмелёв изменился.

Астахов заметил это не сразу — на второй день, когда напарник трижды за утро подошёл к окну и трижды вернулся.

— Костя.

— Что?

— Спрашивай.

Шмелёв сел на подоконник.

— Мишань, я в апреле тебя выслушал, — сказал он. — Про учёт, про метки, про твою сестру. Я тебе тогда сказал: не верю. Я и сейчас не верю, если хочешь знать.

— Хорошо.

— Не хорошо, — сказал Шмелёв. — Потому что с апреля со мной началась ерунда. Я стал проверять.

— Что проверять?

— Всё. — Он потёр лоб. — Я взял и поднял за десять лет по городу дорожные происшествия с одним участником, ночью, без следов торможения, где водитель трезвый и машина исправна.

Астахов очень медленно положил ручку.

— Сколько?

— Одиннадцать, — сказал Шмелёв. — За десять лет по городу — одиннадцать. Это, между прочим, немного, я сначала обрадовался. Потом посмотрел на возраст: от двадцати трёх до сорока одного. Все.

— Ни одного пожилого.

— Ни одного, — сказал Шмелёв. — А теперь смотри, что не так. Заснуть за рулём ночью — это классика, это бывает, но чаще всего с кем? С дальнобойщиками, с вахтой, с теми, кто много ездит. А у меня девять из одиннадцати — обычные городские люди, которые ехали максимум двадцать минут.

— Ты кому-нибудь это показывал?

— Нет, — сказал Шмелёв. — И вот тут мы подходим к тому, зачем я к окну хожу.

Он слез с подоконника.

— Мне в мае отказали в двух запросах, — сказал он. — Не как в декабре, не отпиской. По-другому. Мне позвонил человек из областного информационного центра, которого я знаю восемь лет, и сказал: Костя, ты чего копаешь? Я говорю: справку делаю. Он говорит: не делай.

— И всё?

— И всё, — сказал Шмелёв. — Он даже не грубил. Он мне сказал по-дружески, будто предупредил.

В кабинете гудел вентилятор.

— Мишань, — сказал Шмелёв. — Ты мне тогда сказал, что я в учёте с декабря. Я тогда посмеялся. Знаешь, что я сейчас думаю? Что я не в учёте. Что я просто мешаю кому-то в областном центре обработки данных, и это гораздо хуже, потому что это можно потрогать.

Астахов молчал.

— Скажи мне одну вещь, — сказал Шмелёв. — Ты когда меня в апреле грузил своей организацией — ты всё сказал?

Пауза вышла на полсекунды длиннее, чем нужно.

— Нет, — сказал Астахов.

— Спасибо, — сказал Шмелёв. — Вот за это спасибо. За «нет» спасибо, я серьёзно. Ты мог сказать «всё», и я бы съел.

Он взял свою папку.

— Не рассказывай, — сказал он. — Я не прошу. Я просто хочу знать, что там ещё есть, и что ты про это знаешь. Мне так спокойнее работать.

Он пошёл к двери и уже на пороге обернулся.

— И вот что, — сказал он. — Ты вчера смотрел на этого деда так же, как в феврале смотрел на живого Ильчука. У тебя одинаковое лицо в этих двух случаях. Я не знаю, что это значит. Но я это вижу, Мишань, и я не единственный, у кого есть глаза.

Литвина задержали в субботу утром, у дома на Полевой, где он мёл двор.

Он не удивился и не сопротивлялся. Он попросил разрешения доделать полосу, домёл до угла, отнёс метлу в подсобку, запер её на замок и вышел к машине.

— Я предупредил Веру Степановну, — сказал он Радченко. — Это старшая по дому. Она найдёт, кто подметёт, у нас Митя есть, он за пятьсот рублей подметёт.

В камере он попросил бумагу и карандаш.

Через час дежурный принёс Астахову лист.

На листе была схема двора: подъезды, лавочки, урны, газоны, помеченные крестиками места, где ставят машины. Внизу приписка:

«Здесь мусор от кафе выносят в наш контейнер. Три года пишу, никто не смотрит. Раз уж я тут сижу — может, посмотрите».

— Ну и как тебе арестант? — спросил Шмелёв.

Они сидели в кабинете, где по-прежнему было плюс тридцать один и работал один вентилятор.

— Он третий день просит, чтобы его посадили, — сказал Астахов. — Мы его посадили. Он написал жалобу на контейнер.

— Мишань, я тебе скажу одну вещь, а ты не смейся.

— Я вообще редко смеюсь.

— Вот именно, это меня и настораживает, — сказал Шмелёв. — Я за тобой год наблюдаю. Ты в декабре был весёлый, в феврале так себе, а сейчас у тебя лицо человека, который в отпуске был в две тысячи девятнадцатом.

— В двадцать втором.

— Ещё хуже. — Шмелёв придвинул стул. — Так вот. Я вчера вечером сидел и думал про этого деда. И я подумал: а давай проверим не то, что он сказал, а то, чего он не говорил.

— Объясни.

— Он назвал троих. — Шмелёв загнул пальцы. — Двое умерли. Но за эти же десять дней в его районе умерли не двое. Я поднял: с пятого по четырнадцатое июня на участке Радченко — шесть смертей. Двое из его списка и ещё четверо.

Астахов поднял голову.

— Четверо, которых он не назвал.

— Четверо, которых он не назвал, — кивнул Шмелёв. — И вот теперь смотри, я это специально в столбик выписал. Двое, которых он назвал, — восемьдесят