"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Клеймо было то же самое.

Точно такое же, как на девяти штырях в деревянном ящике в подвале на Тополиной, и на трёх, которые он с октября носил во внутреннем кармане, и на одном, который он в ту же ночь после осмотра достал и положил перед собой на кухонный стол и просидел так до трёх.

— Что это вообще? — спросила Лида. — Похоже на старую заклёпку. Или на пробойник.

— Похоже, — сказал Астахов.

— Тут клеймо какое-то. Буквы. Пробьём по каталогам, у меня знакомый в музее.

— Пробей.

Он сказал это, зная, что ни в одном каталоге ничего не будет.

Экспертиза дала совпадение по форме и размерам раневого канала. Не идентификацию — форму и размеры, чего для суда мало, а для версии достаточно.

Гурьев прочитал справку и впервые за две недели выглядел человеком.

— Ну вот, — сказал он. — Ну наконец-то. Значит, так: Дорош искал должника, нашёл в промзоне, была ссора, есть орудие в его машине. Мотив, возможность, орудие. Астахов, я тебя обнять готов.

— Не спешите.

— Почему?

— Потому что убитый — Ильчук, — сказал Астахов. — А Ильчук получил у Дороша расписку о полном расчёте двадцать шестого декабря. Долга не было. Мотив исчез.

Гурьев перестал улыбаться.

— Тогда кто ему заплатил?

— Вот это, — сказал Астахов, — и есть вопрос, на который у меня нет ответа, который вы согласитесь услышать.

Дорош раскололся двадцатого февраля, на четвёртом допросе, и раскололся не от улик, а от того, от чего колются такие, как он: от арифметики.

— Я его не убивал, — сказал он.

— Штырь из вашей машины.

— Да не мой это штырь! — Дорош наконец сорвался, и вместе с голосом с него сошёл костюм, хотя костюм остался на месте. — Я его там подобрал! В вагончике!

Астахов не пошевелился.

— Рассказывайте.

— Я приехал третьего, — сказал Дорош. — Днём. Мне сказали, что он там ночует.

— Кто сказал?

— Барыга из ломбарда на Литейной, ему этот Ильчук в январе куртку сдавал. — Дорош махнул рукой. — Не важно. Я приехал. Он был в вагончике.

— Долг вам вернули в декабре.

— Вернули, — сказал Дорош. — В том-то и дело, что вернули. Мне двадцать шестого в машину сел человек с лицом Ильчука и отдал миллион двести. Я его знать не знаю, кто он. А потом мне говорят: Ильчук в промзоне живёт, в вагончике, как бомж. Я и поехал посмотреть.

— Зачем?

— Затем, что если мне долг отдал не он, — Дорош постучал пальцем по столу, — то, значит, кто-то за него платит. А если кто-то за него платит, значит, у кого-то есть деньги. Я хотел выяснить, у кого.

В кабинете стало очень тихо.

— И что было в вагончике? — спросил Астахов.

— Он на меня кинулся, — сказал Дорош. — Вот с этим самым. Он его в матрасе держал, я потом смотрел — там дырка прорезана. Он меня узнал и сразу схватил. Кричал, что я с ними заодно.

— С кем?

— Да я откуда знаю! — Дорош вытер лоб. — Он вообще ненормальный был. Он кричал, что его вычеркнули. Что его нет в списках. Я его оттолкнул, он упал, я вышел, штырь у меня в руке остался, я его в машину бросил и уехал. Всё. Живой он был, когда я уезжал. Клянусь.

— Сколько было времени?

— Четыре. Полпятого.

— А потом?

— А потом я домой поехал.

Астахов открыл папку и достал распечатку.

— Артём Русланович. Ваш телефон третьего февраля в девятнадцать сорок регистрируется базовой станцией на Литейном шоссе. Второй раз за день. И находится там сорок минут.

Дорош посмотрел на распечатку.

Потом закрыл лицо руками.

— Я вернулся, — сказал он глухо. — Я вернулся, потому что подумал про деньги. Я подумал: он же не знает, что за него платят. Я его прижму — он мне скажет, кто платит.

— И?

— И он опять кинулся.

Дорош отнял руки от лица, и лицо было мокрое и злое.

— Он на меня кинулся, — сказал он. — Первый. Он мне в глаза смотрел и говорил: убей, всё равно меня уже нет. Я вам это на любом суде скажу, и это правда, и я на это пойду.

Он выдохнул.

— Я его толкнул. Он упал на эту железку. Я не хотел.

— Штырь был у вас в руках?

Дорош молчал восемь секунд.

— Да, — сказал он.

Протокол он подписал в двадцать три десять.

Шмелёв вышел в коридор, прислонился к стене и минуты две ничего не говорил.

— Знаешь, что самое поганое? — сказал он наконец. — Мужик два месяца жил в вагончике, ходил к нам в отдел и просил, чтобы ему вернули фамилию. А убили его за деньги, которых он в глаза не видел.

Монета лежала у Астахова в кармане с тридцать первого декабря.

Он нашёл её в тот вечер в пальто, в прихожей, под лай во дворе и крики про бенгальские огни, и она была тёплая — не комнатной температуры, а тёплая, как монета, которую держали в кулаке.

Первое, что он сделал, — пересчитал свои.

Своих у него было три. Одна ушла в двадцать седьмую квартиру на Мебельщиков, вторая — под порог Петру Игнатьевичу, третья лежала в жестянке в подвале на Тополиной, за запертой дверцей, к которой ключ был только у него.

Он съездил ночью первого января и проверил. Третья была на месте.

Значит, эта — четвёртая. Чужая.

За январь он проделал с ней всё, что мог придумать человек, у которого есть доступ к экспертно-криминалистическому отделу и нет объяснения.

Он положил её в морозильник на сутки. Достал — комнатной температуры.

Он оставил её на подоконнике при открытом окне в минус двадцать два, на четыре часа. Достал — комнатной температуры.

Он взвесил её на аптечных весах: одиннадцать целых четыре десятых грамма. Через неделю взвесил снова: одиннадцать целых четыре десятых.

Восемнадцатого января он отнёс её Лиде Ковач и попросил анализ состава, сказав, что это по старому висяку.

— По какому? — спросила Лида.

— По старому.

— Миш, у нас