"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Я, кажется, не вовремя, — сказал магистр.

— Вы вовремя. Садитесь.

Забела сел и посмотрел вокруг.

— Через четыре дня, — сказал он.

— Через четыре.

— Андрей Ильич, я приехал сказать вам две вещи, и обе неприятные.

— Говорите.

— Первое. Обряд длится одиннадцать суток, и все одиннадцать вы будете в подклете. Не выходя.

— Я знаю.

— Второе, — сказал Забела. — Вы не вернётесь в эту комнату. Что бы ни вышло. Ежели обряд удастся — вас тут не будет. Ежели не удастся — вас всё равно тут не будет, потому что двадцать четвёртого числа приезжает ваш преемник.

Ремизов положил перо.

— Кто?

— Из столицы. Надворный советник, тридцати шести лет, по особым поручениям. Пыжов его рекомендовал.

— Хороший?

— Не знаю, — сказал магистр. — Я его не видел.

Он оглядел стопки книг.

— Что это?

— Артельные книги за шесть лет назад, — сказал Ремизов. — Мы ищем сплавщика Ефима Дорохина, который не пришёл за сапогами.

Забела помолчал.

— Через четыре дня вы отправляетесь туда, куда за триста лет не отправлялся никто, — сказал он. — И вы ищете сплавщика.

— Да.

— Отчего?

Ремизов посмотрел на стопки.

— Оттого, что его никто не искал шесть лет, — сказал он. — А через четыре дня у меня не будет такой возможности.

Он отдал их Гриньке в тот же вечер.

Не дело — работу.

— Артельные книги на тебе, — сказал он. — Пристань, сплав, лесные, все за тот год. Ищи не пропавшего. Ищи того, за кем осталась невыплаченная доля.

— Почему долю?

— Потому что живой за долей придёт, — сказал Ремизов. — А за мёртвым она так и лежит, покуда артель через год не разделит. И в книге против неё будет помета.

Гринька записал.

— Сазонову — постоялые дворы и ночлежные. Кулаге — волостные запросы, семнадцать волостей, как в позапрошлом году.

— А вам?

— А мне — сапоги, — сказал Ремизов.

Он потратил на них два дня и на второй нашёл.

Сапожников, ставящих гвозди в два ряда, в Стрежне было семеро. Пристанских шил один — Кондрат Ситников, тот самый, у которого в первую зиму покупал сапоги напарник Кривого Сеньки.

Ситников работал по мерке и мерки хранил.

— Шесть лет, — сказал он. — Ваше высокородие, у меня мерки за двенадцать лет, я их не выбрасываю, потому что человек второй раз приходит.

— Мне нужен один. Нога двенадцать вершков без четверти, подъём высокий, правая на полвершка длиннее левой.

Сапожник ушёл в заднюю комнату и вернулся через час, чёрный от пыли, с двумя дощечками.

— Двое, — сказал он. — За двенадцать лет двое таких.

— Кто?

— Один жив, — сказал Ситников. — Он у меня и нынче шьёт, крючник с Нижней, Пантелей.

— А второй?

Сапожник повернул дощечку.

На ней химическим карандашом, полустёртым, было написано:

«Ефим Дорохин, сплавщик. Уплачено 2 р. 40 к. Осталось 1 р. 60 к.».

И ниже, другой рукой и позже:

«Не пришёл».

Ремизов держал дощечку двумя пальцами.

— Кондрат. Когда это писано?

Сапожник посмотрел.

— Мерка весенняя, — сказал он. — Тут в углу «март» стоит. А «не пришёл» я через полгода приписываю, когда доски перебираю.

— Он заплатил вперёд два сорок?

— Половину, — сказал Ситников. — Так у меня заведено: половину вперёд, половину при получении.

— И сапоги остались у вас?

— Остались, — сказал сапожник. — Год стояли, потом я их продал, ноги-то редкие.

Он вдруг остановился.

— Погодите, — сказал он. — Ваше высокородие, а как же он в них утонул, ежели они у меня стояли?

Ремизов положил дощечку на прилавок.

— В том и дело, Кондрат, — сказал он. — Значит, у него была ещё пара, шитая тобою же, годом или двумя раньше. Ищи по той же мерке.

Ситников ушёл и вернулся через двадцать минут.

— Есть, — сказал он. — Позапрошлым годом до того. Та же нога, та же мерка. «Ефим Дорохин, сплавщик. Уплачено сполна».

Он положил вторую дощечку рядом с первой.

— Он у меня, стало быть, второй раз шил, — сказал сапожник. — Значит, первые сносил.

— Значит, ходил в них два года и утонул в них, — сказал Ремизов.

Он смотрел на две дощечки.

Шесть лет никто не знал, кто лежит на Заречном кладбище под чужим крестом.

А имя всё это время стояло на сосновой дощечке в задней комнате сапожной лавки на Пятницком, вместе с недоплаченным рублём шестьюдесятью копейками.

— Гринька, — сказал он. — Дорохин Ефим. Сплавщик. Ищи в артельных книгах.

— А если его там нет?

— Тогда в волостях, — сказал Ремизов. — Тогда в семнадцати волостях. У нас четыре дня.

Ефима Дорохина в артельных книгах не было.

Гринька перебрал одиннадцать книг за два дня — пристань, три сплавные артели, две лесные, кожевенную, мучную, бондарную, крючницкую и артель плотогонов — и не нашёл ни одной строки.

— Нету, — сказал он девятого марта, серый от бессонницы. — Ваше высокородие, я по буквам смотрел. Дорохиных четверо: Пров, Сидор, Аграфена и ещё Пров. Ефима нет.

— Значит, он не артельный.

— Сплавщик и не артельный?

— Сплавщик бывает подённый, — сказал Кулага. — Плотогоны берут на весну кого попало: пришёл, нанялся на сплав до Оверья, дошёл, получил и ушёл. Таких в книгу не пишут, им платят из рук.

Ремизов посмотрел на карту.

— Стало быть, он пришлый.

— Стало быть, пришлый.

— И пришёл на весенний сплав.

— И пришёл на весенний сплав, — согласился подьячий. — Как приходят каждую весну человек четыреста, из семнадцати волостей и из трёх губерний.

Волостные запросы Кулага разослал шестого, и первый ответ пришёл десятого.

«Дорохиных в волости не значится».

Второй пришёл в тот же день.

«Дорохин Ефим Прокопьев, тридцати одного года, состоит на месте».

Третий — одиннадцатого.

«Дорохин Ефим Саввин, шестидесяти семи лет, умер в прошлом году».

— Четырнадцать волостей молчат, — сказал Кулага. — Раньше апреля не ответят.

— У меня один день.

— У вас один день, — сказал подьячий.

Одиннадцатого марта Ремизов сделал то, чего не делал за