Правнук Петра - Алексей Лапышев

Я сидел у огня, Анна рядом, головой ко мне на плечо. Ближние — вокруг, кто на брёвнах, кто на попонах, кто прямо на земле. Родька грыз сухарь и делал вид, что ему всё равно. Феврония тихо перебирала что-то в сумке — может, нитки, может, наблюдения. Груня точила свой валёк. Дарья сидела неподвижно и смотрела в темноту — она всегда так, её глаза работали даже в ночи.

И тут к нашему огню подтянулись старшие. Суворов — жилистый, подвижный, с живыми глазами, которые всё замечали и обо всём молчали. Юсупов — Борис Григорьевич, степенный, в себе, с тем выражением лица, которое говорило: «Я знаю больше, чем скажу, и больше, чем вы думаете». Бек-Черкасский — Александр Александрович, быстрый, темноволосый, с той кавказской хваткой во взгляде, которая не давала расслабиться никому. И Шешковский — Степан Иванович, тихий, незаметный, с лицом человека, которого вы никогда не найдёте в толпе, если он не захочет, чтобы вы его нашли.

Они коротко отчитались. Суворов — по войскам: всё по плану, бригада готова, дивизия в порядке, казаки и калмыки на позициях, устали, но не показывают. Юсупов — по снабжению: обоз цел, припасы на трое суток, фураж закуплен, проблем нет. Бек-Черкасский — по безопасности: периметр чистый, местная агентура молчит, но это «пока», и он выделил это «пока» отдельно. Шешковский — по разведке: в Вильно знают о нашем приближении, магнаты готовятся к встрече, настроения смешанные, но не враждебные.

Все кивали, все были довольны, и все смотрели на меня с тем особым выражением, которое появлялось, когда я задумывал что-то, что было не совсем по уставу, но всегда оказывалось лучше устава.

Я улыбнулся.

— Шнайдер, Кумани, — позвал я. — Ну что, нашли?

Грек и еврей переглянулись. Дмитрий Кумани — темноволосый, яркий, с южным обаянием и торговой хваткой. Ян Шнайдер — невысокий, темноволосый, импульсивный, с глазами, которые считали быстрее, чем его язык успевал говорить. Оба кивнули. Без слов. Просто — кивнули, и это означало: нашли, конечно, нашли, вы же нас послали, а мы не возвращаемся с пустыми руками.

Ян махнул своим бойцам. Дмитрий — своим. Через минуту к нашему огню потащили связки колбас. Не одну, не две — связки. Десятки толстых, ароматных, плотных колбас, перевязанных бечёвкой, дымных, с влажным блеском оболочки.

Анна довольно улыбнулась. Она уже поняла. Она всегда понимала первой.

— Сейчас будет колбасная тарелка, — сказал я таинственно, и Родька, который до этого делал вид, что ему всё равно, навострил уши.

— Разводим огонь, — скомандовал я. — Нужны угли. И решётки. Ну, как я просил.

Демидов и Строганов переглянулись. Они уже всё добыли. Лев Демидов, молчаливый, могучий, встал и пошёл к своему обозу. Александр Строганов, собранный, деловитый, — к своему. Через пять минут их люди тащили к нашему костру решётки — не абы какие, а походные мангалы, сваренные кузнецами Демидовых на уральских заводах, разборные, из толстого железа, с ножками, которые втыкались в землю, и с рёбрами решётки, расставленными так, чтобы колбаса не проваливалась, но жир стекал вниз, на угли.

— Когда вы успели? — спросил Суворов, разглядывая мангал с профессиональным интересом инженера-офицера.

— Когда приказали — тогда и успели, — ответил Лев Демидов коротко. Он не любил лишних слов, но мангалы любил. Это было видно.

Дрова занялись быстро. Угли загорелись. Решётки легли на ножки. И я начал.

Шнайдер и Кумани обошли деревни в радиусе десяти вёрст. Литва — это вам не степь и не тундра. Тут всегда было почти как у немцев: чистые дворы, копчёные колбасы, свинина, чеснок, тмин, можжевеловая зола. В каждой деревне — свой рецепт, свой привкус, свой способ копчения. Ян скупал всё подряд, Дмитрий — всё подряд, и вместе они набрали столько, что хватило бы на полк.

Я развязал первую связку.

— Вот это, — я поднял толстую, тёмную, плотную колбасу, — литовская краковская. Свинина, чеснок, копчёная на ольхе. Тяжёлая, сытная. Её любили шляхтичи на охоте. Режется толстыми кружками, на углях расплывается, но не разваливается. Смотрите.

Я положил кружок на решётку. Жир зашипел, запах ударил в нос — дымный, мясной, чесночный, тёплый. И по лагерю пошла волна. Люди поворачивали головы. Казаки, которые были казаками, а не гурманами, тоже повернули. Калмыки — и те повернули.

— Дальше, — я взял вторую. — Это студелинис. Тонкая, сухая, из говядины и свинины. Не копчёная, а вяленая. Литва без неё не обходится. Крепкая, как солдатский ремень, и вкус — такой, что раз откусил — не оторвёшься.

Потом — третья. Толстая, светлая, с белыми вкраплениями сала.

— Это киелбаса бельска. Белая колбаса. Свинина, сало, перец, мускат. Её не коптят, а жарят или варят. Но на углях она — лучше всего. Шкварчит, сало вытапливается, и мясо становится таким нежным, что…

Я не договорил, потому что Груня, которая до этого невозмутимо точила свой валёк, сказала:

— Ваше величество, вы длинно рассказываете. Можно уже пробовать?

Лагерь засмеялся. Я засмеялся тоже. И колбасы пошли на решётки.

Лев Демидов и его кузнецы раскалили мангалы до красна. Угли ровно светились, и на них — рядами, плотно, в один слой — легли кружки краковской, толстые ломти белой колбасы, тонкие полоски студелиниса, и ещё что-то, что Ян назвал «литовская домашняя», а Дмитрий — «просто вкусная, не спрашивайте».

Колбасы шипели. Жир капал на угли и вспыхивал. Дым поднимался тёплый, густой, и запах — я не преувеличиваю — запах накрыл лагерь, как одеяло. Не просто запах еды. Запах дома, праздника, тепла, покоя. Запах, который говорил: вы прошли три тысячи вёрст, вы дошли, вы дошли живыми, и вот вам — награда.

Первой сняли краковскую. Кружок, тёмный снаружи, розовый внутри, с потёками жира, с корочкой, которая хрустела, но не ломалась. Я положил на ломоть хлеба, добавил горчицы, которую Шнайдер откуда-то добыл, и протянул Анне.

Она откусила. Закрыла глаза. И сказала:

— Вот за это я тебя и люблю.

— Только за это? — спросил я.

— Нет, — она открыла глаза. — Но это — весомый аргумент.

Родька ел молча и быстро. Для него еда была