Правнук Петра - Алексей Лапышев

— По-честному, — повторил я. И в моём голосе не было ничего, кроме правды. — Это единственный способ, который работает.

После официальной части начались разговоры — не протокольные, а живые. Магнаты подходили, представлялись, рассказывали о землях, о людях, о проблемах. И настороженность таяла — медленно, как ледок на весеннем солнце. Не полностью, но — начало.

Анна говорила с ними — легко, тепло, с той естественной простотой, которая обезоруживает. Не величалась, не играла императрицу. Просто — разговаривала. Спрашивала о семьях, о детях, о хозяйстве. И магнаты, привыкшие к придворному этикету, к двойным смыслам, к фальши — раскрывались. Потому что искренность, особенно от того, кто может себе позволить не быть искренним — обезоруживает.

Я стоял рядом, слушал, и думал: она — лучше меня. В этом — в людях, в тёплом слове, в тёплом взгляде — она лучше. Я — стратег, она — сердце. И вместе мы — работаем.

Днём гуляли по городу. Все четырнадцать родов — парни и девушки, волки и волчицы — шли по минским улицам, и город смотрел на них так, как смотрят на невиданное: разинув рты. Не потому, что они были в мундирах или с оружием. А потому, что они были молоды. Все — молоды. И шли — не как завоеватели, а как хозяева. Хозяева будущего.

Борис Шереметев — рыжий, обаятельный — здоровался с торговцами на рынке. Через пять минут уже знал, у кого лучшая цена на сапоги, у кого — на табак, и кто из купцов прячет польские товары в подвале. Борис мог бы вразвалочку обойти весь город и к вечеру составить его экономический паспорт. А по дороге — подружиться с половиной населения.

Ефрем Ефремов — высокий, вольный — смотрел на дома, и в его глазах была тоска по степи. Город, даже маленький, давил его стенами. Ефрем — человек открытого неба. Посади его в комнату — и он начнёт тосковать. Посади на коня в чистом поле — и он расцветёт.

Коля Юсупов — ироничный, тонкий — разглядывал костёлы с тем интересом, с каким антиквар осматривает вещь: не молиться — понять. Он видел в камне то, чего другие не видели — стиль, эпоху, руку мастера. И ещё, наверное, прикидывал, сколько стоило это построить.

Лев Демидов зашёл в кузницу. Через десять минут кузнец — седой, молчаливый — показывал ему свои изделия, и оба говорили на языке железа, без слов. Лев — из тех, кому не нужен язык, чтобы понять человека. Ему нужен металл.

Саша Строганов шёл и считал. Дома, дворы, колодцы, лавки. В его голове уже складывался план: где школа, где склад, где дорога. Саша строил город, которого ещё нет. В голове. Но — уже строил. Саша — человек, который входит в пустую комнату и видит, куда поставить шкаф.

Петер Крайцер осматривал крепостные стены с тем педантичным неудовольствием, с каким инженер смотрит на чужую работу. Стены — тонкие. Башни — низкие. Ворота — слабые. Петер, я уверен, уже мысленно составлял смету на перестройку.

Дмитрий Кумани — нашёл порт. Через пятнадцать минут уже разговаривал с местным купцом по-гречески, и тот, растроганный, дарил ему бочонок вина. Дмитрий — человек, который может договориться с кем угодно. С камнем, наверное, тоже может. Камень бы подвинулся.

Георгий — шёл с той гордостью, которая не требует подтверждения, и люди уступали дорогу. Не от страха — от уважения. Он — человек, рядом с которым хочется выпрямиться.

Малик — молчаливый, непроницаемый. Но глаза — работают. Он видел настроения, страхи, надежды — то, что не видно в мундирах и рапортах. Малик — разведчик от природы. Ему не нужны агенты, ему достаточно посмотреть.

Серёга Ким — просто шёл. Молчал. И в его молчании — надёжность. Серёга — тот, кто не говорит, но всегда рядом. Это дороже любых слов.

Ваня Иванов — шёл, как скала. Угрюмый, молчаливый. Рядом с ним — спокойно. Так спокойно, что даже кони, кажется, выравнивали шаг.

Коля Черкасский — нырял в переулки и через минуту появлялся с новой информацией. В его глазах горел огонёк разведчика. Коля — человек, который рождён для работы, которую нельзя обсуждать вслух.

Ян Шнайдер — нашёл менялу. Через десять минут знал курс рубля к злотому, где обменять серебро без потерь и где завтра откроется новая лавка. Ян видел город не как крепость, не как дом — как рынок. И рынок — ему нравился.

Девушки — каждая по-своему.

Мария Шереметева заговорила с булочницей — и через минуту та уже плакала и рассказывала о детях. Мария слушала, и в её глазах — боль. Мария — человек, который чувствует чужое горе как своё. Это дар. И проклятие.

Дуся Долгорукова шла рядом с Анной и тихо комментировала: кто из магнатов как смотрел, кто что сказал, кто что имел в виду. Анна кивала — Дуся видела больше, чем казалось. Дуся — тот аналитик, которого не замечаешь, пока не поймёшь, что она уже всё про тебя знает.

Лиза Юсупова зашла в церковь. Вышла — тихая, задумчивая. Что-то увидела там. Не сказала что. Лиза — из тех, кто прячет глубину за улыбкой.

Лиза Черкасская — шла с тем спокойным достоинством, которое не даёт переступить черту. Люди это чувствовали — и не переступали.

Анна Демидова осмотрела местный лазарет. Вышла оттуда с таким лицом, будто уже составила список из сорока пунктов. И, зная Аню, — так и было. Первым пунктом, наверное, шло: «Перестелить полы. Немедленно».

Алина Ефремова скакала верхом по окраине, и её тёмные волосы летели за ней, как знамя. Алина на лошади — это стихия. Стихия, которая не спрашивает разрешения.

Софа Шнайдер нашла местную портниху — и через двадцать минут знала все цены на ткани в городе. Софа — разведка в юбке. Милая, обаятельная и опасная.

Лизхен Крайцер зашла в аптеку. Вышла с перечнем того, чего нет, что есть и что нужно. Лизхен — человек, который в любом месте первым делом ищет, где что лежит и в каком количестве. Немецкое, что с этим делать.

Лида Кумани пела