Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

Демократической Республике Конго, и тогда первой моей инстинктивной реакцией было сбежать подальше от этого зрелища. Порой приходилось отводить глаза, чтобы перестать плакать, а порой — чтобы меня перестало рвать. До сих пор помню, как одна медсестра обрабатывала ногу маленькой девочке, когда мы проводили съемки в полевом палаточном госпитале организации «Врачи без границ». Как это часто случалось в Конго, большинство детей были жертвами ударов мачете после нападения боевиков на деревню: у кого-то недоставало двух конечностей, а у кого-то — трех и даже четырех. В данном же случае в ноге девочки зияла огромная пулевая рана, которая — что понимала даже я, несмотря на неопытность, — была серьезно инфицирована. Девочке было, пожалуй, лет десять или одиннадцать. Она кричала и просила на конголезском прекратить эту пытку. Однако медсестра не обращала внимания. Сопровождая свои действия ласковыми словами, она с непреклонным профессионализмом продолжала заниматься раной, потому что иначе маленькая пациентка могла не выжить. Стояла невыносимая вонь гниющей плоти; способность медсестры невозмутимо работать, несмотря на причиняемые ею страдания, казалась мне непостижимой.

Возможно, чтобы подготовить большое число профессионалов, способных спокойно погружаться в полный ужасов мир болезней, одна из первостепенных задач медицинского образования и заключается в том, чтобы построить барьеры между врачами и теми молодыми людьми, которыми они когда-то были. В конце концов, никому не нужно, чтобы врач в самый неподходящий момент оцепенел от нахлынувших чувств, из-за чего не смог сделать то, что от него требуется. Возможно, именно эмоциональная отчужденность, подавление естественной человеческой реакции на увечья и смерть и позволяют врачам продолжать свою работу вопреки всему.

И пожалуй, в секционном зале, как ни в одном другом месте, студентам-медикам приходится бросать вызов собственным внутренним табу и преодолевать их. Даже несмотря на то, что я была свидетелем стольких смертей и видела столько умирающих людей, ничто не подготовило меня к препарированию человеческих трупов, которое поначалу казалось мне не чем иным, как издевательством над телами когда-то живых людей.

* * *

Более сотни студентов-первокурсников столпилось у тяжелых викторианских дверей анатомического зала: мы готовились впервые в жизни переступить его порог. В воздухе висел легкий запах формальдегида. Кое-кто переговаривался — чуть громче, чем обычно, чтобы своей бравадой дать понять остальным, будто ни капли не волнуется. Учеба началась несколько недель назад — все казались очень юными и беспокойными; большинство и правда были подростками. Заметно старше сокурсников, я в свои двадцать девять была поглощена тем, что пыталась выяснить, смогу ли провести все утро, методично препарируя человеческий труп. Отец частенько потчевал меня рассказами, связанными с секционным залом. В шестидесятые, когда он сам учился на врача, некоторым хватало ума, чтобы забрать оттуда человеческую руку и вместо своей протягивать ее незнакомцам в пабе — к предсказуемому ужасу последних и на радость собравшихся там медиков. Происходило ли подобное до сих пор? Я переживала, что буду не в меру стыдливой и сдержанной, в отличие от сокурсников.

Наконец преподаватель анатомии с чрезвычайно торжественным видом пригласил нас зайти внутрь. Мы собрались вокруг него, изображая напускную невозмутимость, а вокруг стояла пара дюжин столов из нержавеющей стали, на каждом из которых лежало по накрытому белой простыней трупу. Мы исподтишка бросали косые взгляды на проступавшие из-под ткани контуры тел. В нос ударил резкий запах формальдегида. Я едва ли не почувствовала, как он проникает внутрь меня через кожу. На стенах висели полки, заставленные банками с плавающими в формалине анатомическими образцами. Там были разрезанные и вывернутые наружу всевозможные части тела на различной стадии препарирования. Руки, сердца, туловища, головы. Мое внимание приковал ряд банок с забальзамированными эмбрионами, расставленными по размеру — от самого крошечного до почти доношенного. Готовящиеся к появлению на свет кулачки, навечно закрытые глаза. Как бы я ни была готова к зрелищу иссохших трупов, увидеть мертвых младенцев я все же совсем не рассчитывала.

Профессор рассказывал о том, кем эти трупы, которые мы намеревались разрезать на кусочки, были раньше. Чьи-то бабушки, чьи-то дедушки. Люди, которые перед смертью завещали себя науке, чтобы мы препарировали их своими неумелыми руками и впоследствии помогали другим, пока еще живым людям как можно дольше не попадать в этот зал с его баночками и стальными столами.

— Каждое из находящихся в этом зале тел принадлежало человеку, который добровольно принял решение отдать его на растерзание вам. Все они хотели, чтобы вы учились. Они верили, что, отдав свое тело, помогут вам стать хорошими врачами. — Он сделал паузу и окинул всех присутствующих взглядом. — Для вас большая честь и привилегия иметь возможность препарировать эти тела. Представьте себе человека, который на пороге смерти задумался о том, как он мог бы помочь другим, когда его не станет, и в итоге решил подписать документ, чтобы его тело досталось вам.

Он говорил мягким, но в то же время решительным голосом, словно отец, наставляющий детей. Аккуратно стянув простыню с одного из столов, он выставил перед двумя сотнями горящих глаз тело человека, который решил завещать свои иссохшие конечности нам и тем самым обрек себя на специфическую загробную жизнь, в которой мы неделя за неделей будем постепенно срезать скальпелем с костей его мертвую плоть. Я не могла отделаться от мысли о том, что даже любовь всей его жизни не знала его так хорошо, как будем знать мы.

Профессор продолжал рассказывать о том, как месяц за месяцем каждый кусочек отрезанной нами забальзамированной плоти будет собираться на хранение, а в конце учебного года состоится церковная служба, на которой родные этих людей, столь великодушно пожертвовавших свои тела медицине, соберутся, чтобы попрощаться с ними в последний раз. Нас тоже пригласили — более того, наше присутствие на службе чрезвычайно приветствовалось. Профессор знал,