Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

с неохотой, — в первые дни мой сын крайне напоминал Эндрю Ллойда Уэббера. Но это не имело никакого значения. Он был безупречен. Он был прекрасен. В моих глазах, а теперь и в глазах Прешес. Она никогда не узнает, как подействовала на меня ее доброта. Прешес поделилась со мной тем, чего у нее не было — временем, — ведь с каждой минутой у нее наверняка прибавлялось дел. И тем не менее она нашла несколько минут, чтобы присесть, взять меня за руку и полюбоваться моим новорожденным сыном. Кажется, мы просидели так слишком долго. Уверена, что из-за этого ее утро превратилось в настоящий ад. По сей день я жалею, что мне не хватило ума сказать ей, как много это значило для меня. Сказать, что ее доброта, которая ничего ей не стоила, была на самом деле бесценна, поскольку помогла мне поверить: что бы ни случилось дальше, чем бы вся эта история ни закончилась, мне не придется переживать это в одиночестве.

Через пару дней наш сын покинул ОИТН — несмотря на комплексное обследование, окончательный диагноз поставить так и не удалось. Спустя еще несколько дней его решено было выписать, и мы, не веря своему счастью, уселись в машину. Помню, как по дороге домой с изумлением посмотрела на сидящего за рулем Дэйва.

— И как они могли нас отпустить? — наполовину в шутку, наполовину всерьез спросила я. — Они что, совсем того? Разве они не знают, что мы не имеем ни малейшего понятия, что от нас требуется?

Радостные и напуганные, мы улыбнулись друг другу. Прошло десять лет, и с моим сыном, к счастью, все в порядке. Но даже спустя десятилетие я помню о доброте и человечности, которые проявила медсестра из ОИТН, оставив в моей душе неизгладимый след.

* * *

До того как столкнуться с перспективой потерять ребенка, я слабо понимала, что такое настоящее горе. Я считала себя достаточно чуткой и думала, будто могу вообразить, как себя чувствуют скорбящие люди. Увы, практика показала, что эти мысли были весьма самонадеянными. Ведь я еще не испытала на себе, как от горя в легких резко заканчивается воздух или подкашиваются ноги, как начинаешь лихорадочно заключать сделки с Богом, в которого ты прежде не верила, лишь бы тот забрал тебя, а не твоего ребенка — что угодно, лишь бы он выжил. Я не имела об этом ни малейшего представления.

За те пять лет, что я училась в медицинской школе, произошло два случая, которые повлияли на мое профессиональное становление сильнее, чем все знания, что я почерпнула из учебников. О первом я уже рассказала. Мне пришлось столкнуться с личной трагедией, чтобы понять, как себя при этом чувствуют люди. Только тогда я поняла, как мало знаю о том, насколько сильный удар по пациентам и их родным может нанести новость об обнаруженном раке, о том, как тяжело бывает пережить известие о смерти горячо любимого человека, о том, каким кошмаром для других может обернуться моя работа. Существовал целый мир боли, страданий и страха, о котором я почти ничего не знала, — и не узнала бы, если бы сама не пережила нечто подобное. Я дала себе зарок, что никогда не забуду того, через что прошла.

Из своего непродолжительного опыта в роли пациентки стационара я извлекла еще один урок — более прозаичный, но не менее важный. Я узнала, как из-за пребывания в больнице человек может утратить веру в себя. Знания, полученные в медицинской школе, не защитили меня от бирок с фамилиями, от обезличивающих больничных сорочек, от историй болезни, которые читают все подряд, но только не сами пациенты. Вся система словно хотела лишить меня власти над происходящим, помешать мне чувствовать себя личностью. Я ощущала себя ничтожно крошечной и уязвимой и ненавидела это чувство.

Продолжая поглощать знания с такой скоростью, что от этого болел мозг, я тем не менее больше не могла отделаться от убеждения, что наша учебная программа упускает из виду нечто чрезвычайно важное. Возможно, каждый амбициозный врач на заре карьеры нуждается в том, чтобы обязательно побыть в роли пациента. Вместо этого нас учат «навыкам общения» на специальных занятиях с приглашенными актерами, а если повезет, мы становимся свидетелями того, как дипломированные врачи разговаривают со своими пациентами в сложных случаях.

Лишь благодаря болезненному личному опыту я поняла: хотя мне еще предстояло приложить немало усилий, чтобы получить диплом врача, и требовалось усвоить еще много знаний и навыков, которые в один прекрасный день должны были лечь в основу моей медицинской практики, уже в студенческие годы я обладала качеством, благодаря которому мои пациенты могли почувствовать себя в надежных и заботливых руках, — обычной, повседневной человечностью. Уже тогда я, как и Прешес, могла воспользоваться удивительной силой добрых слов и поступков, чтобы не дать пациентам ощутить себя одинокими или брошенными. Доброта всегда значила для меня нечто большее, чем просто великодушие и душевное тепло. Суть ее заключается в чувстве привязанности, ощущении близости между людьми. В чужом, запутанном мире больницы, где невозможно ориентироваться без посторонней помощи, я на собственном опыте испытала, насколько бесценным может быть человечное отношение к пациентам. И именно его отсутствие делает больницу столь унылым и одиноким местом.

У меня сложилось впечатление, что в медицинской школе нас учили главным образом сохранять дистанцию: отдаляться от пациентов, а не сближаться с ними. Да и как иначе? Разве чувствительный врач сможет справляться с работой в мире болезней, боли и страданий, который представляет собой любая больница? В отличие от большинства студентов-медиков, мне уже доводилось видеть человеческие трупы во время съемок документального фильма о гражданской войне в